Дэн Абнетт 
Сожжение Просперо

Ересь Хоруса 	 – 

Книга подготовлена для библиотеки Huge Library (Scan, OCR, ReadCheck - unbekannt; Conv - FGhost) http://huge-library.org/
«Дэн Абнетт "Сожжение Просперо"»: Издательство Фантастика Книжный Клуб; СПб; 2012
ISBN 978-5-91878-045-9
Аннотация

Император в ярости. Примарх легиона Тысячи Сынов, Магнус Красный, совершает страшную ошибку, поставившую под угрозу безопасность самой Терры. Не имея другого выбора, Император поручает Леману Руссу, примарху легиона Космических Волков, арестовать брата на его на родном мире Просперо. Планета Колдунов — нелегкая добыча, но Волки Русса неудержимы. Разъяренный и опечаленный, Русс намерен привести Магнуса на суд и покорить Просперо. Или уничтожить их.

Дэн Абнетт
СОЖЖЕНИЕ ПРОСПЕРО
Волки спущены

С опозданием — Эвану Макнилу

Это легендарное время. 
Могущественные герои сражаются за право управлять Вселенной. В результате Великого Крестового Похода Император Человечества покорил Галактику, миллиарды чуждых рас были смяты лучшими воинами Империума и стерты с лица истории. Встает рассвет новой эры господства человеческой расы. О победах Императора свидетельствуют сверкающие цитадели из мрамора и золота. В миллионах миров звучат триумфальные восхваления в честь его могущественных и непобедимых воинов. Самые выдающиеся из них — примархи — героические существа, ведущие легионы космодесантников Императора от одной победы к другой. Появившиеся на свет в результате блестящего генетического эксперимента Императора, примархи непобедимы и не ведают преград. Космический Десант состоит из самых сильных представителей человеческой расы Галактики, и каждый из них в бою способен одолеть сотню и даже больше обычных солдат. Космодесантники образуют огромные армии в десятки тысяч воинов и под руководством своих предводителей-примархов сражаются по всей Вселенной во имя Императора. 
Главный среди примархов — Хорус, прозванный Великолепным, Сияющей Звездой, любимец Императора, почти что сын. Он великий Воитель, главнокомандующий имперскими военными силами, покоритель тысяч и тысяч миров, завоеватель Галактики. Это воин, равного которому нет в мире, превосходный дипломат с безграничным честолюбием. И пока пламя войны распространяется по всему Империуму, лидерам человечества предстоят суровые испытания. 

Действующие лица

ПРИМАРХИ

Русс  — Король Волков
Магнус  — Алый Король

СТАЯ

Онн 
Гуннар Гуннхильт , по прозванию Владыка Гуннов, ярл

ТРА

Огвай Огвай Хельмшрот , ярл
Улвурул Хеорот , по прозванию Длинный Клык, рунный жрец
Медведь 
Эска,  по прозванию Разбитая Губа
Богудар 
Галег 
Аун Хельвинтр 
Орсир 
Йормунгндр , по прозванию Два Меча
Улльсте 
Эртунг Красная Рука 
Ойе 
Свессл 
Эмрах 
Хорун 
Найот Плетущий Нити , волчий жрец

ФИФ

Амлоди Скарссен Скарссенссон , ярл
Варангр,  герольд лорда Скарссенссона
Охтхере Вюрдмастер , Судьбостроитель, рунный жрец
Трунк 
Битур Беркоу 

ИМПЕРСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

Гиро Эмантин , префект-секретарь Объединительного Совета
Каспер Хавсер , хранитель, известный также как Ахмад Ибн Русте
Навид Мурза , хранитель

НЕИМПЕРСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

Фит  из аскоманнов
Гутокс  из аскоманнов
Бром  из аскоманнов
Лерн  из аскоманнов

В ПРОШЛОМ

Ректор Уве 

Часть первая
ВЫШНЕЗЕМЕЦ

Если я и виновен, то лишь в стремлении к знаниям.
Примарх Магнус на Никее

Забыв почтенье, мы ослабим струны —
И сразу дисгармония возникнет.
Давно бы тяжко дышащие волны
Пожрали сушу, если б только сила
Давала право власти; грубый сын
Отца убил бы, не стыдясь нимало;
Понятия вины и правоты —
Извечная забота правосудья —
Исчезли бы и потеряли имя,
И все свелось бы только к грубой силе,
А сила — к прихоти, а прихоть — к волчьей
Звериной алчности, что пожирает
В союзе с силой все, что есть вокруг,
И пожирает самое себя.

Приписывается драматургу Шекспиру (Второе тысячелетие), процитировано в Пророчестве Амона Тысячи Сынов (часть 3, стих 230)

Кто не помнит своего прошлого, тот обречен пережить его вновь.
Неизвестный автор, предположительно Второе тысячелетие

Глава 1
НА ПОРОГЕ ВЕСНЫ

Их окружала смерть.
Она грозила оборвать их нити и сегодня явила четыре лика.
Пылающая смерть для тех, кто был слишком серьезно ранен или напуган, чтобы бежать от огненного вихря, пронесшегося по селению. Ледяная смерть для тех, кто бежал вверх по откосу, стремясь выжить. Даже весной налетающий с ледяных равнин ветер грозил гибелью; жизненное тепло вместе с дыханием вырывалось из легких, руки и ноги чернели, словно зимние ветви, и человек превращался в твердокаменную глыбу, покрытую инеем.
Другим была уготована удушающая смерть, она настигала тех, кто пытался бежать вокруг отмели по голубому льду. Касание весны сделало морской лед слабым, словно больной зуб в десне. Лед уже не мог выдержать тяжести человека, ему не хватало крепости. Если под тобой раскалывалась льдина, ты погружался вниз, медленно, с воплями, или пластина просто наклонялась, и ты соскальзывал с нее. В любом случае маслянисто-черная вода была настолько холодной, что замораживала мысли в голове раньше, чем в легких кончался воздух.
Тех, кто остался и принял бой, ждала кровавая смерть, смерть насильственная. Эта смерть валила тебя на лед и била топором или палицей, так что ты не чувствовал ничего, кроме обжигающего холодом льда и обжигающего жара собственной крови и еще пронзительной, парализующей боли от ран. Эта смерть стояла над тобой и наносила удар за ударом, пока ты уже не переставал шевелиться или становился настолько изувечен, что смерть больше не могла на тебя смотреть и с отвращением уходила в поисках следующей души.
Любая из этих четырех смертей обрывала нить жизни в мгновение ока. И у всех четырех смертей были лики балтов.
Балты. Балты принесли в этт аскоманнов смертоносный рассвет. Двадцать лодок. Сезон разбойничьих набегов еще не наступил. Надо было совсем отчаяться, чтобы решиться окровавить снег, когда можно дождаться первой травы и более мягкой погоды.
Двадцать лодок, и все вдобавок оснащены для передвижения по льду под морскими парусами.
Если бы было больше времени, аскоманны могли бы удивиться, почему смерть пришла к ним так рано. Железный Край, где обитали балты, существовал уже двадцать великих лет, но многие поговаривали, что его корни уже подгнили. Говорили, что ему осталось одно лето, в лучшем случае два, а потом океан снова затянет его в глубину, в мир-кузницу.
Владения аскоманнов располагались на длинной отмели ледяного шельфа, были почти не пригодны для земледелия и не предоставляли никакой естественной защиты, но провидцы считали этот участок суши сильной землей и сулили ему долгие годы.
Значит, жажда новых владений. Возможно, так оно и было.
Но Фит отлично понимал, в чем дело. Ничто так не разжигает страсть к убийству, как страх, и ничто не вызывает сильнейшего страха, чем дурная примета. Падающая звезда. Дневная звезда. Цвет льда. Свечение в море. Дым на ледяном шельфе, где нет никаких селений. Неожиданно выброшенный на берег труп. Родившийся у скота или женщины детеныш с врожденными уродствами.
Иногда было достаточно просто плохого сна. Плохого сна, из которого следовало, что племя, обитающее ниже по берегу или за соседним мысом, является источником зла. Протягивая руку за рубахой и клинком, ты убеждал себя в том, что стремишься захватить новые земли, но, прежде чем поднять паруса, не забывал убедиться, что годи липкой сажей нарисовал на твоем лице надежные оберегающие знаки вроде солнечного диска или недремлющего ока.
А плохая примета действительно была. Фит сам ее видел.
И он видел, что грядет. Он достаточно рано заметил приближающиеся к берегу паруса, чтобы протрубить в рог, но слишком поздно, чтобы можно было что-то предпринять. Он просто не дал своим сородичам погибнуть во сне.
В предрассветном сумраке драккары балтов под черными парусами обогнули отмель и, едва заметно вздрогнув, выскочили на прибрежный лед. Застрельщики высадились на берег в дальнем конце косы, стремглав взобрались на снежные холмы и напали на селение аскоманнов с тыла.
После этого были только огонь и бойня. Балты были полукровками огромного роста с длинными лицами и навощенными бородами, блестевшими в солнечных лучах из-под личин шлемов. Они с устрашающей ловкостью орудовали топорами и палицами, а порой и мечами, что указывало на высокое положение их владельцев.
Но не было в них крикливого задора, обычного для грабительских и смертоносных набегов балтов. Молчаливые и напуганные тем, что им предстояло уничтожить, напуганные небесной магией, они в своей мрачной решимости были настроены уничтожить всех, лишь бы избавиться от колдовства. Мужчины, женщины, дети, животные — никто не избегал их ударов. Ни тени милосердия, ни даже мысли взять пленников или рабов. Аскоманнские девушки славились своей красотой, и в селении было немало здоровых девочек, которые со временем могли бы произвести на свет рабов, но в балтах горело лишь одно желание — очиститься от страха.
Секиры падали с влажными шлепками, рассекая плоть и дробя кости, словно рубили заболонь. Боевые молоты производили глухие резкие звуки, словно кирки, вбивающие колья в мокрый лед. Но последующие звуки были еще ужаснее. Вопли агонизирующих и умирающих. Пронзительные крики раненых и искалеченных. Короткие рубящие удары, пока упавший не прекращал попытки подняться, не умолкал, пока он не лишался жизни или не переставал быть единым целым.
Фиту хватило времени, чтобы набросить рубаху и схватить секиру. Вместе с ним взялись за оружие еще несколько хэрсиров, и они вместе встретили стрелков, головой вперед прыгавших сквозь окна и проломы в стенах. Началась паника. Беспорядочная возня в темноте, пахнувшей мочой и дымом.
Секира Фита была сбалансирована для одной руки. Ее изготовили искусные ремесленники, и прочное навершие весило не меньше, чем средний новорожденный мальчишка. Ширина лезвия по всей дуге от верхнего до нижнего кончика была не меньше ладони взрослого мужчины, и точильный камень прикасался к оружию лишь накануне вечером.
Секира — устройство простое, это всего лишь рычаг, увеличивающий силу взмаха руки, передавая ее лезвию. Принцип действия сохраняется независимо от того, рубишь ли ты дерево или человека.
Секира Фита рубила кости, пробивала щиты, раскалывала шлемы, несла смерть и обрывала нити. Он был хэрсиром аскоманнского этта и знал, как постоять за себя.
В селении разгорелась жаркая битва. Фит выбросил из шатра двух прорвавшихся сквозь стены балтов, но в тесном помещении не мог как следует размахнуться. Он понимал, что необходимо выбраться наружу. Его окрик заставил отступить и остальных сражавшихся рядом воинов.
Они выбрались из шатра на затянутый черным дымом двор поселения и сейчас же лицом к лицу столкнулись с балтами в изукрашенных шлемах. И тогда началась настоящая драка. Всеобщая резня. Секиры мелькали, словно крылья ветряной мельницы в шторм.
Фенк упал, когда топор балта рассек ему голень по всей длине. Нога перестала слушаться, и он зарычал от ярости. В следующее мгновение удар палицы сбоку по голове сломал ему шею и оборвал нить. Воин рухнул наземь, из разбитого черепа потекла кровь.
Фит отогнал балта с киркой, испугав его свистящими круговыми взмахами секиры.
Гхейи попытался прикрыть Фита с фланга, применив тактику стены щитов. Но у Гхейи не хватило времени, чтобы взять подходящий щит со стойки с оружием, и в его руке был всего лишь изрядно потрепанный обломок дерева, используемый для тренировки. Копье балта прошло насквозь и пронзило тело, так что внутренности вывалились на снег, словно связка колбас. Гхейи попытался подхватить их, как будто мог вернуть кишки обратно, и тогда все снова было бы в порядке. От внутренностей пошел пар. Гхейи пронзительно крикнул от ужаса и боли. Уже ничего нельзя было сделать, и он знал, что смертельно ранен.
Он снова крикнул, обернувшись к Фиту. Но не от боли. Он разозлился, предчувствуя смерть.
Фит нанес удар милосердия.

Фит бросил последний взгляд на Гхейи, отвернулся и заметил пальцы на снегу. На снегу двора, истоптанному скользящими ногами и перемешанному с кровью. Это были пальцы женщин и детей, отрубленные от поднятых в попытке защититься рук.
Там же на снегу он увидел целую кисть, крошечную ручонку ребенка, прекрасную и неповрежденную. Фит узнал ее по приметному кольцу. Он знал ребенка, которому принадлежала эта рука. Он знал отца этого ребенка.
Фит почувствовал, как его голову заполняет кровавый туман.
Перед ним возник молчаливый и решительно настроенный балт. Фит крепче сжал древко секиры, размахнулся и нанес балту смертельный удар в лицо.
Осталось всего четверо хэрсиров. Фит, Гутокс, Лерн и Бром. И никаких признаков присутствия вождя этта. Вероятно, он уже замертво лежал на покрасневшем снегу вместе со своими хускарлами.
Фит чуял кровь. Запах был невероятно сильным и придавал морозному утреннему воздуху привкус горячей меди. Он чувствовал и внутренности Гхейи тоже. Запах разорванного живота, кишок, желтоватого жира и жар его жизни.
Фит знал, что пора уходить.

Вышнеземец находился в самом дальнем шатре. Даже сами аскоманны предпочитали держать его подальше от остальных людей.
Он сидел, привалившись спиной к подушкам.
— Слушай меня, — прошипел Фит. — Ты меня понимаешь?
— Понимаю. Мой переводчик работает, — ответил побледневший вышнеземец.
— Пришли балты. Двадцать челнов. Они забьют тебя насмерть. Скажи, может, ты предпочитаешь удар милосердия моей секирой?
— Нет, я хочу жить.
— А ты можешь идти?
— Наверно. Только не оставляй меня здесь. Я боюсь волков.

«На Фенрисе нет волков».
Много лет назад вышнеземец рассмеялся, услышав эти слова.
Их произнес уважаемый ученый и хранитель, в прошлом заслуженный итератор по имени Кирил Зиндерман. Вышнеземец, недавно окончивший с отличием университарий в Сардиссе, получил великолепное назначение в восьмимесячную полевую экспедицию, целью которой было исследование и консервация некоторых загадочных инфостержней Новой Александрии, пока песчаные бури и опаляющая радиация не успели окончательно разрушить драгоценные руины, сровняв их с унылой пустыней Нордафрики. Это произошло задолго до того, как вышнеземец решил посетить Фенрис или называться Ахмадом Ибн Русте. В то время ему было всего двадцать пять, и друзья звали его Каспером.
Зиндерман быстро запомнил его имя. Итератор не был руководителем проекта. Его прислали на три недели для консультаций, но ученый не считал зазорным испачкать руки или общаться с младшими членами команды. Он легко сходился с людьми. А имена для него имели большое значение.
Однажды вечером после ужина все сотрудники, как обычно, собрались на базе экспедиции — модульной станции, из которой открывался вид на развалины, — и завели разговор.
Все они ужасно устали. Каждый работал, не соблюдая рекомендованного режима, каждый хотел как можно скорее завершить миссию и сохранить ячейки с цифровой памятью, так долго пролежавшие в руинах. Из-за этого у всех жгло глаза от песка и бессонницы, а от обезвоживания все сильно потеряли в весе.
Ночи могли бы стать временем для восстановления сил, но ученые обнаружили, что их сновидения наводняют информационные призраки Новой Александрии — болтливые фантомы, не дающие возможности спокойно выспаться. Приходилось бодрствовать, чтобы отогнать призраков, и ночи заполнились вялыми беседами и размышлениями, сопровождаемыми завыванием разрушительных вихрей над облученной могилой Новой Александрии, от которых содрогались ставни.
Чтобы не заснуть, они разговаривали обо всем. А Зиндерман, один из величайших эрудитов, которых вышнеземцу довелось узнать за свою долгую жизнь, оказался неутомимым собеседником.
Старшие сотрудники рассказывали о различных местах, которые они повидали за время своей деятельности, а младшие обсуждали места, которые они только надеялись посетить. Это неизбежно привело к составлению суммарного перечня заманчивых объектов, за посещение которых любой ученый, будь то историк или хранитель, отдал бы немало лет жизни, а то и частей тела. Это был список самых таинственных мест во Вселенной, далеких чудес, потаенных уголков и мифических областей, о которых было известно лишь по слухам. Как раз одним из таких мест был Фенрис. Как ни странно, но к концу одной из своих жизней вышнеземец убедился, что к их числу принадлежала и Тизка.
Сам Зиндерман, несмотря на преклонный возраст и огромный опыт, никогда не бывал на Фенрисе. Кроме того, число наблюдателей, посетивших Фенрис, было пугающе мало. Но, по мнению Зиндермана, Фенрис не жаловал посторонних и не мог считаться гостеприимным миром. В его экстремальных природных условиях даже хорошо подготовленный человек мог считать, что ему повезло, сумей он продержаться на открытой поверхности в течение нескольких часов.
— И все же, — говорил он, — только представьте себе все эти льды.
Ночная температура на станции, когда система климат-контроля выходила из строя, порой достигала сорока градусов, и слова Зиндермана вызвали всеобщий стон.
А потом, неизвестно почему, он добавил замечание о волках. Это замечание так долго передавалось по цепочке путешественников и историков, что его происхождение потерялось во мраке времен.
— На Фенрисе нет волков, — сказал он.
Вышнеземец улыбнулся, ожидая, что последует забавная шутка. Этой улыбкой он скрыл внезапно возникшую дрожь.
— Кроме, конечно… волков, сэр? — произнес он.
— Совершенно верно, Каспер, — ответил старик.
Вскоре после этого они заговорили на другую тему.

Фиту не очень-то хотелось прикасаться к вышнеземцу, но без посторонней помощи тот далеко не ушел бы. Он поднял его на ноги, вызвав болезненный стон.
— Что ты делаешь?! — закричал Бром. — Оставь его!
Фит нахмурился. Бром мог бы и сам сообразить. Фиту вовсе не улыбалось тащить на себе вышнеземца, но все дело в знамениях. Знамения никто не приглашает в свой этт, но, если уж они здесь, их нельзя игнорировать.
Фит точно так же не мог оставить вышнеземца лежать в шатре, как балты не могли отказаться от сегодняшней резни.
Лерн подошел и помог Фиту тащить раненого. Шатры этта полыхали пламенем и душили блеклый рассвет в густых клубах черного дыма. Балты еще не закончили обрывать нити. Резкие вопли ярости и боли пронзали воздух подобно стрелам.
Они побежали вдоль края отмели, спотыкаясь под тяжестью раненого человека. Гутокс и Бром широко шагали по снегу следом за ними. Бром поймал на лету неизвестно откуда прилетевшее копье. Несколько балтов, пригнувшись, ринулись в погоню, словно стая охотничьих псов.
Гутокс и Бром развернулись им навстречу. Секира Гутокса угодила в первого из преследователей, и по снегу хлестнула пятиметровая струя крови. Наконечник копья Брома достал щеку второго балта, разорвал ее, словно тряпку, и выбил зубы, посыпавшиеся из раны зернами кукурузы. Воин упал, схватившись за лицо руками, и Бром добил его концом древка.
Балт закружил, уворачиваясь от копья Брома. Фит оставил вышнеземца на попечение Лерна и, с криком проскочив мимо Брома, взмахом секиры снес балту половину черепа. Его вмешательство все изменило. Балты бросились в атаку. При помощи своих щитов они старались защитить лица от копья. Один в то же мгновение получил удар в грудь. Железный наконечник копья с сухим треском пробил кость, и изо рта воина потекла кровь. Но оружие увязло, и тяжесть мертвого тела балта вырвала древко из рук Брома. Оставшись только с длинным ножом, он отскочил назад.
Гутокс ударом секиры сломал щит и державшую его руку, а затем добил балта ударом в шею. Он крутанулся на месте и успел отбить секиру другого бородатого балта, но противник оказался огромным и сильным и неустанно продолжал осыпать Гутокса градом ударов.
Фит использовал инерцию броска. Его атака стоила жизни еще двум балтам: одного он оставил на снегу истекать кровью, а второго оглушил. Он как раз вовремя повернулся, чтобы спасти Гутокса от наседавшего на него здоровяка, всадив тому в спину острый конец секиры.
Фит зарычал от напряжения, вытаскивая оружие, а балт упал лицом на снег. Бром яростными ударами приканчивал своего противника. Балт ранил его в первом же выпаде, но потом допустил ошибку, оказавшись в пределах досягаемости длинного клинка хэрсира.
Они бегом догнали Лерна, тащившего за собой вышнеземца. Бром выдернул копье, но за ним по снегу тянулся кровавый след.
Вышнеземец задыхался от напряжения и терял тепло, уходившее через широко раскрытый рот. Его одежда под теплой накидкой была сшита из неизвестной Фиту и его соплеменникам ткани. Падение с неба дорого ему обошлось, и Фит догадывался, что вышнеземец сломал пару костей. Но ему не приходилось видеть рассеченное тело вышнеземца, и Фит не знал, работает ли оно так же, как тела аскоманнов, балтов или людей из других эттов.
Фит вообще никогда раньше не видел вышнеземцев. Ему еще не приходилось сталкиваться с такими плохими знамениями. И он гадал, что случилось с годи его этта. Годи должен быть мудрым, и свою мудрость он должен был использовать для управления и охраны вюрда этта.
Он неплохо поработал. Но годи не знал, что делать с вышнеземцем, когда хэрсиры притащили его с места катастрофы. И позже он тоже не знал, как поступить, а потому только тряс свои костяные колокольцы и погремушку с рыбьими зубами, повторял старые, испытанные заклинания, призывая духов и умоляя их спуститься из Вышнеземья и забрать своего упавшего родича.
Фит верил в духов. Твердо верил. Он верил в Вышнеземье наверху, где жили духи, и Подвселенную, куда уходили вигхты. Это были единственные понятия в мире с постоянно меняющимся ландшафтом, на которые стоило опираться человеку. Но он был еще и прагматиком. Он знал, что в некоторые моменты, когда нить человека натянута до предела, он должен сам позаботиться о своем вюрде.
Бухта для челнов аскоманнов находилась на расстоянии трех полетов стрелы. Это был небольшой ледяной кратер, открытый морю с северной стороны, где стояло больше десяти лодок. Большинство лодок держали на блоках над поверхностью льда, чтобы в дневные часы можно было быстро убрать полозья для плавания по весенней воде. Но одно судно принадлежало вождю этта и было готово сорваться с места в любой момент. Это называлось «держать тетиву натянутой». Установленная стрела готова вылететь в тот же миг, когда лучник отпустит натянутую тетиву. Драккар вождя стоял на полозьях на твердом льду, и оставалось только распустить паруса и обрубить якорный канат.
— Все в челн! — приказал Фит, как только они скатились по склону к кромке бухты.
— В какой? — спросил Лерн.
— Но ведь это челн вождя… — неуверенно протянул Гутокс.
— Он ему уже не понадобится, — отрезал Фит. — По крайней мере, ему он нужен меньше, чем нам.
Гутокс ответил ему нерешительным взглядом.
— Вождь спит на красном снегу, тупица! — крикнул Фит. — А теперь быстро в лодку.
Они погрузились в челн и положили вышнеземца на дно в носовой части. На склоне уже появились балты. Вокруг хэрсиров засвистели первые стрелы.
Фит распустил паруса, и они мгновенно наполнились ветром. Ткань, уловив дыхание мира, оглушительно захлопала. Он и не заметил, что с утра поднялась снежная буря. Якорные канаты натянулись и затрещали, с трудом удерживая готовый рвануться вперед драккар.
— Руби канаты! — заорал Фит.
Гутокс посмотрел на него с кормы, где порывы ветра дергали тугие снасти.
— Он точно не придет? — спросил он.
— Кто?
— Вождь. Ты видел, как оборвалась его нить?
— Если бы он мог, то уже пришел бы, — сказал Фит.
Раздался треск, как будто в костер попали зеленые ветки. Железные наконечники стрел падали вокруг них, выбивали фонтанчики ледяной пыли и оставляли тонкие трещины в иссиня-черной поверхности наста. Две стрелы залетели в челн. Одна из них на глубину локтя вонзилась в главную мачту.
— Руби канаты! — крикнул Фит.
Гутокс и Лерн секирами разрубили канаты. Драккар, как вспугнутый зверь, устремился вперед. Паруса раздулись и затвердели, словно железные. Мощный толчок заставил всех покачнуться. Острые полозья завизжали, прикоснувшись к мраморно-твердому льду бухты.
Лерн встал к рулю. Он был лучшим рулевым из всех. Он обвил рукой румпель и налег на него всем телом, чтобы киль врезался в лед, а обеими руками регулировал натяжение веревок боковых рулей. Управление челном на льду требовало неимоверного напряжения мускулов и мастерства. Одно неверное движение, ослабевший канат руля или слишком сильное погружение основной лопасти, и сочетание отполированного ветрами льда и сильного порыва ветра могло привести к опрокидыванию даже самого большого драккара.
Они покинули бухту, выйдя через пробитую морем расщелину в гранитном выступе, ведущую в открытое море. Но воды не было. Ледяной пик великого года давно миновал, и сезон сменился, однако этот участок моря, находившийся в затененном скалами заливе, оставался гладким, словно отражающее небо стекло. В некоторых местах лед был серовато-зеленым, как старинное зеркало, в других — синим, как не ограненный сапфир, или кристально-голубым, но везде его толщина превышала два, а то и три человеческих роста.
Как только они выбрались из бухты и полозья челна заскрипели по зеркальной поверхности моря злобными голосами вигхтов Подвселенной, на них обрушился холод. Это был всепроникающий холод, холод унылого, жестокого конца зимы, резкий холод открытой ледяной равнины. От его удара все резко вздохнули и немедленно подняли воротники и затянули шарфы, укрывая носы и рты.
Фит взглянул на распростертого на дне драккара вышнеземца. Он задыхался от боли и изнеможения, и дыхание покидало его тело плотными облачками пара, уносимыми ветром.
Фит направился к нему, шагая по подрагивающему драккару скользящей походкой опытного моряка-ледохода.
— Закрой свой рот! — крикнул он.
Вышнеземец ответил недоуменным взглядом.
— Прикрой рот! Дыши носом!
— Что?
Фит опустился рядом с ним на колени.
— Если ты будешь так открывать рот, все твое тепло вытечет из тела. Дыши через нос. Береги тепло.
Он открыл один из плетеных коробов, стоявших у борта, вытащил оттуда одеяло и несколько меховых шкур. От холода вещи задубели, но Фит встряхнул их и закутал вышнеземца.
— Дыши через нос, — напомнил он. — Неужели ты этого не знал? Не знал о холоде?
— Нет.
— Тогда какого дьявола ты сунулся в этот мир, если даже не знал, каким способом он постарается тебя убить?

У вышнеземца не было ответа. И он не мог сосредоточиться. Боль вцепилась в него с новой силой и полностью им овладела. Она пронзала мозг, не оставляя ни малейшей возможности подумать о чем-то другом. Подобные мучения он за всю свою жизнь испытал лишь однажды.
Он слышал, как играет клавир. Клавиши вызванивали веселую мелодию, и он отчетливо слышал ее, несмотря на скрип полозьев и громогласные крики экипажа.
Он слышал клавир и знал, что надо обязательно выяснить почему.

Балты продолжали их преследовать. Лерн, указывая за корму, оповестил их криком, как только заметил врагов. Драккары один за другим вылетали из-за отмели. Они несли черные паруса, поднятые для сегодняшней резни. Балты намеревались довести свое кровавое дело до конца. Фит надеялся, что они откажутся от погони, убив всех, кто оставался в этте.
Но нет. Балты сильно напуганы, раз решились погнаться за челном. Они не успокоятся, пока не перебьют всех.
Фит гадал: что же мог сказать им их годи? Что он увидел той ночью, когда в небе появилась хвостатая звезда и ее светящийся след указал точно на земли аскоманнов? Как он объяснил оглушительный грохот и падение звезды на лед?
Что он сказал изумленным хэрсирам, своему вождю, женщинам балтов и их детям, испуганно плакавшим от грохота?
Однажды Фит встречал годи балтов; это произошло три великих года назад, когда балты и аскоманны торговали между собой, когда могли переезжать из одного этта в другой, чтобы обменять партии шкур, плетеных коробов и копченого мяса на высушенные травы, ламповое масло, свечи из китового жира и чугунные болванки.
Тогда состоялась официальная встреча вождей, сопровождаемая обменом подарками, многочисленными поклонами и сагами скальдов, в которых перечислялись прославленные предки и их подвиги. И еще бесконечным ревом бронзовых рогов, чей звук напоминал одновременно и эхо в морских пещерах, и приглушенное пуканье.
Годи балтов оказался костлявым, «длинным, словно боевой лук, и таким же тощим», как про него говорили, с тяжелой челюстью, как у мула или идиота. В его ушах, носу и губах висело столько металлических колец, что казалось, будто ему досаждают фурункулы или лишай.
В руке у него был жезл из медвежьей лопатки, а на шее — серебряная гривна. В его длинные прямые волосы кто-то вплел перья морской птицы, и они рассыпались по плечам белой накидкой. Голос его звучал резко и пронзительно.
Его звали Хунур.
Но говорил он разумно. Во время обмена товарами Фит зашел в шатер годи, присоединился к сидящим у костра и послушал его речь. Годи балтов знал, как устроен мир. Он так подробно рассказывал о Вселенной и Подвселенной, как будто сами вигхты поведали ему свои тайны.
А годи аскоманнов был сумасшедшим дикарем. Он страдал припадками и вонял, как морская корова, и, видимо, поэтому и был избран годи. Но Фит не мог не признать, что он отлично разбирался в звездах. Можно было подумать, что он слышит, как скрипят их полозья по небесному стеклу. Во всех остальных отношениях он был существом буйным и злобным.
Его звали Йоло.
Во время торговли Йоло и Хунур кружили вокруг друг друга, принюхивались и ворчали, словно два тюленя во время гона, а потом только и делали, что пытались похитить чужие секреты.
И еще, похоже, каждый боялся другого. Пытаясь выведать секреты друг друга, они, казалось, опасались подхватить опасную заразу.
Но с магией всегда так. У нее есть оборотная сторона. Магия могла изменить жизнь человека, а могла и разрушить ее, особенно если не соблюдать осторожность, если не следить за ней внимательно, если не смягчать и не задабривать ее. Если человек невнимателен, магия может привести к самым отвратительным последствиям.
Магия может быть опасной. Она может обернуться даже против самого пунктуального и дотошного годи.
Но хуже всех видов магии магия небесная. А именно она сейчас лежала на дне их драккара.
Фит никак не мог предположить, что же годи сказал балтам, раз они так распалились.

Лерн, держась в тени прибрежных скал, вел драккар по зеркальной глади залива на запад, через узкий пролив к обширным просторам великого ледника.
Лед лучше, чем вода. При одной и той же площади парусов можно достичь вдесятеро большей скорости. Но езда требует значительных усилий. Фит понимал, что при таком напряжении рулевого надо сменить уже через час или остановиться, чтобы дать Лерну отдохнуть. Он и сейчас видел его усталые глаза поверх края воротника.
Они пересекли полосу ледяного поля цвета рыбьей чешуи и прошли сквозь кольцо, образованное ледниковой мореной из раздробленных скал, которые поднимались над стеклянной поверхностью льда, словно переломанные кости.
Лодки балтов неуклонно отставали. Хороший челн балтов, вырубленный топором из принесенного океаном дерева и китовой кости, это одно, но хороший драккар аскоманнов, особенно если это драккар вождя, — совсем другое.
Возможно, им удастся остаться в живых.
Надежда была слишком слабой, и Фит выругал себя за то, что допустил такую мысль, — так можно надежду сглазить. Но все же она была реальной. У них имелась возможность уйти от погони балтов и найти убежище.
Градчане — вот кто был их настоящей надеждой. Градчане — основная сила западных областей, и несколько их эттов стояли вдоль изломанного хребта ледяного поля меньше чем в дне пути. Что очень важно, между градчанами и аскоманнами на протяжении жизни шести последних вождей соблюдалось мирное соглашение. Но что еще важнее, градчане непрерывно ссорились с балтами и пропитывали снег кровью в течение десяти поколений.
Как только Гутокс разглядел впереди первые паруса градчан, душа Фита возрадовалась. Кто-то из дозорных увидел, как они несутся по ледяному полю, и сигналом рога передал известие по цепочке, а вождь градчан приказал своим драккарам выйти им на помощь.
Но затем он понял, что такое объяснение не годится, и упал духом.
— Мы слишком далеко, — пробормотал он.
— Что? — переспросил Бром.
Он пытался зашить рану костяной иглой и тонкой проволокой. В рукавицах это было сделать непросто, но суровый ветер леденил обнаженную кожу, и точностью приходилось пренебрегать. Работа почти не двигалась.
— Мы слишком далеко от наблюдательных пунктов градчан, чтобы они смогли нас заметить, — пояснил Фит. — Они вышли навстречу, потому что знали о нашем приближении.
— Чушь, — фыркнул Бром.
Фит присмотрелся к парусам градчанских лодок. Издали паруса были самой различимой деталью судов, и потому ими частенько пользовались, чтобы заявить о своих намерениях. Соломенно-желтые паруса приглашали к торговле и обмену. Фиолетовые полотнища свидетельствовали о скорби этта, об оборванной нити вождя или королевы. Белые паруса, такие как на драккаре Фита, говорили об открытом сближении и переговорах. Черный цвет, как на лодках балтов, был цветом предательства, поскольку сливался с мраком ночи и пренебрегал законами.
Красные паруса открыто заявляли о стремлении убивать.
Паруса градчан были красного цвета.

Фит уселся на подрагивающем носу драккара рядом с вышнеземцем.
— Что ты за существо? — спросил он.
— Что?
— Что ты натворил? Зачем навлек на нас эту беду?
— Я ничего не сделал.
Фит покачал головой:
— Красные паруса. Красные паруса. Годи договорились между собой через Подвселенную. Балты напали на нас, а теперь еще и градчане. Кто дальше? Неужели ты натравил на нас всю Вселенную? Или она ополчилась только против тебя?
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал вышнеземец.
— Или ты решил, что тебе суждено здесь погибнуть?
— Нет!
— Что ж, — заметил хэрсир, — ты определенно приложил к этому немалые усилия.

Это место поражало своим величием.
Даже в этот беспокойный день, когда вдали грохотали раскатистые залпы орудий, означавшие окончание шестинедельной кампании по взятию Беотийской цитадели, в святилище царило таинственное спокойствие.
Это ощущение было знакомо Касперу Хавсеру по другим местам, где человечество на протяжении многих поколений поклонялось своим божествам. Например, кафедральный собор в Силезии, от которого осталась лишь хрупкая, как бумага, оболочка, возвышавшаяся над заполненным пеплом и пылью ядерным кратером. Глубокие расписные ниши в Белуджистане, где монахи-отшельники хранили драгоценные свитки с описанием таинств, сберегая основы веры в Эру Раздора. Высокогорные монашеские убежища на Кавказе, где ученые спасались от погромов Нартана Дьюма. Эти уединенные аскетические жилища располагались на такой высоте, что на востоке можно было разглядеть расширяющиеся ульи Каспийского блока, на западе — нанотоксичные воды Понта Эвксинского, а в разреженном воздухе под ярко-голубым небом слышался голос какого-то давно забытого бога.
Ученые покидали царство Панпасифик, управляемое Дьюмом, и уносили с собой бесценный груз знаний, бережно сохраненных в период его информационных чисток. Некоторые материалы, по слухам, относились к периоду, предшествующему Золотой Эре Технологий.
К тому времени, когда Хавсер и его коллеги-хранители отыскали следы беженцев, те уже давным-давно умерли. А все книги и цифровые записи обратились в прах.
«Чем больше человек преодолевает трудностей, тем с большим количеством преград он сталкивается; чем больше он узнает, тем больше забывает».
Эти слова принадлежали Навиду Мурзе. Хавсер никогда раньше не встречался с Навидом Мурзой лицом к лицу, и некоторая зависимость, возникшая в процессе совместной работы, привела к взаимному глухому презрению.
Но страстная решимость Навида Мурзы не вызывала сомнений. Сила его призвания не уступала чувствам Хавсера.
«Мы потеряли больше, чем можем себе представить, — говорил он. — И продолжаем терять еще больше. Как мы можем гордиться достижениями своей расы, если допустили уничтожение информации, полученной от предков, и не в состоянии поддерживать непрерывность процесса познания?»
В Беотии Мурза провел с ним целый день. Оба были направлены сюда Объединительным Советом в составе команды хранителей. Ни один из них еще не отпраздновал своего тридцатого дня рождения. Они оба были молодыми заблуждающимися идеалистами. Их раздражала необходимость работать в одной упряжке вместо того, чтобы открыто соперничать друг с другом.
Тем не менее они оба были профессионалами.
При отступлении войска Йеселти взорвали огромный перерабатывающий комплекс, и последующие пожары окутали этот район Терры смертоносным черным дымом, клубящимися тучами канцерогенной сажи, плотными, как туман над океанами, и гибельными, как чумная яма. Хранители надели герметичные комбинезоны и маски и бродили в сумрачной мгле, держа в руках тяжелые ящики с хрипящими аугментическими легкими. Устройства соединялись с респираторами маски при помощи плотных гофрированных шлангов.
В клубах дыма их встретили боги. Боги тоже были в масках.
Некоторое время они стояли, глядя на богов гробницы, — такие же неподвижные, как и древние статуи.
Божественные маски из нефрита и золота с лунными камнями вместо глаз смотрели на защитные маски из пластека и керамита с фотомеханическими линзами.
Мурза что-то произнес, но вокс донес только неразборчивое бормотанье.
Ничего похожего на этих богов из беотийской усыпальницы Хавсер никогда не видел. И никто другой из них тоже. Он услышал щелчки и жужжание визоров нескольких членов команды, пытавшихся извлечь из ячеек памяти похожие изображения.
Хавсер был уверен, что они ничего не найдут. Он с трудом переводил дыхание, но не из-за плохо подогнанной маски или затхлого привкуса дыхательной смеси. Он мельком осмотрел графемы, покрывающие стены святилища, и даже этот беглый взгляд подсказал, что здесь нет ничего, на что они надеялись. Ни алтайских корневых форм, ни тюркских, ни тунгусских, ни монгольских.
Принесенные ими пиктеры в загрязненном воздухе быстро выходили из строя, и аккумуляторные батареи мгновенно разряжались. Тогда Хавсер приказал двум младшим членам команды снять оттиски надписей. Они недоуменно уставились на него сквозь линзы защитных масок. Пришлось показывать самому. Он разрезал лист оберточного пластека на маленькие квадратики, прижал к рельефному изображению и провел воскообразным маркером.
— Совсем как в школе! — воскликнул один из юношей.
— Вот и продолжайте, — бросил ему Хавсер.
Сам он подрегулировал макулярную интенсивность линз и продолжил осмотр. Без лабораторного анализа было невозможно определить, сколько времени простояло это святилище. Тысячу лет? Десять тысяч? Воздействие воздуха способствовало быстрому разрушению, а под влиянием химического смога фрагменты поверхности исчезали прямо на глазах.
Внезапно ему захотелось побыть одному.
Через узкий проход он вышел наружу. Это сокровище было открыто благодаря Беотийскому конфликту. Вход в святилище освободил разрыв случайного снаряда, а не осторожная рука археолога. Если бы не война, этой находки могло и не быть, но из-за той же войны она быстро разрушается.
Хавсер остановился у выхода и поставил на землю ящик с системой воздухоочистки. Затем сделал глоток питательного раствора из имевшейся в маске трубки и ручным разбрызгивателем почистил линзы.
К северу от него пугающе черный небосклон подсвечивался пожаром в Беотийской цитадели. Вокруг него над землей нависла плотная пелена черного дыма, темная, как сама Древняя Ночь. В разрывах между клубами дыма вздымались и опадали столбы яркого огня.
«Вот истинное лицо великой Эры Объединения», — подумал он, мрачно усмехнувшись.
Согласно историческим трактатам, уже опубликованным и изучаемым в схолумах, славные Объединительные войны положили конец Эре Раздора еще полтора столетия назад. С тех пор прошло сто пятьдесят лет мира и процветания, а Император возглавил Великий Крестовый Поход за пределами Терры и начал восстанавливать связи с затерянными диаспорами людей.
Так утверждали исторические труды. Но реальность была не столь однозначной. История фиксировала лишь колоссальные свершения и основные фазы развития да навязывала человечеству по большей мере случайно выбранные даты событий, которые, как правило, происходили в не столь определенные сроки. Последствия Объединительных войн еще не стерлись с лица планеты. Триумфальное заявление об Объединении было сделано в тот момент, когда уже ни одна из противоборствующих сил не имела шансов остановить машину Империума, но это не помешало различным феодальным государствам, религиозным общинам и упрямым аристократам продолжать бороться за независимость отдельных изолированных областей. Многие, как и беотийская династия Йеселти, держались десятилетиями, отвергая любые попытки изменить устройство государства путем переговоров и других дипломатических мер.
Эти примеры показывают, насколько терпеливым мог быть Император или, по крайней мере, его советники. После Объединительных войн предпринимались всевозможные усилия, чтобы решить конфликт ненасильственным путем, поскольку Йеселти не были ни тиранами, ни деспотами. Просто они принадлежали к древнему королевскому роду и стремились сохранить свою автономию. Император позволил им растянуть переходный период на полтора столетия, а это больше, чем срок существования некоторых терранских империй.
Но этот же пример показывает, что терпение Императора небезгранично, и когда оно истощается, на сдержанность и милосердие рассчитывать не приходится.
Имперская Армия пошла в наступление с целью арестовать Йеселти и аннексировать их владения.
Вслед за ней вместе с медиками, вспомогательными рабочими, инженерами, реноваторами и итераторами двинулись сотни отрядов хранителей, одним из которых руководил Хавсер.
Чтобы подобрать осколки. 
В динамике маски Хавсера раздался щелчок.
— Да?
Его вызвал один из младших сотрудников:
— Хавсер, возвращайся внутрь. У Мурзы возникла теория.
В святилище Мурза поднял лампу и осветил изогнутые каменные трубы, высеченные в стене. Заплясавшие в луче хлопья сажи указывали на движение потока воздуха.
— Воздуховод. И он еще действует, — сказал он.
— Что?
— Это не древняя реликвия. Да, святилище очень старое, но до недавних пор им пользовались.
Хавсер проводил взглядом кружившего по усыпальнице хранителя.
— А доказательства?
Мурза показал на фаянсовые чаши самых разных размеров, украшавшие края алтарных ступеней.
— Здесь подношения риса и рыбы, а еще, как мне кажется, копаловой смолы, мирры. Сканнер определил содержание углерода, и по этим данным им не больше недели.
— В такой атмосфере на содержание углерода полагаться не приходится, — возразил Хавсер. — Прибор ошибается. Кроме того, посмотри, в каком они состоянии. Они окаменели.
— Образцы испорчены атмосферным воздействием, — настаивал Мурза.
— Возможно и то и другое, не так ли? — заметил Хавсер.
— Ты только взгляни на это место! — воскликнул Мурза, раздраженно разводя руками.
— Значит, это как раз то, что ты предполагал? — спросил Хавсер. — Тайные религиозные обряды, проводимые на задворках беотийского общества, или определенная традиция, санкционированная Йеселти?
— Я не знаю, — признался Мурза. — Но все это сооружение построено ради охраны чего-то. Надо вызвать сюда экскаватор. Мы должны добраться до пространства позади статуй.
— Мы должны изучить, описать и осторожно переместить статуи. Потребуется не одна неделя подготовки, прежде чем мы сможем приступить к подъему статуй…
— Я не могу ждать так долго.
— Извини, Навид, но по-другому нельзя, — сказал Хавсер. — Статуи бесценны. И об их сохранности мы должны позаботиться в первую очередь.
— Да, они бесценны, — согласился Мурза.
Он шагнул к молчаливым и мрачным богам усыпальницы. Молодые члены экспедиции следили за ним, не отводя взгляда. Некоторые даже вскрикнули, когда он шагнул на основание алтаря, осторожно поставив ногу, чтобы не сдвинуть ни одной чаши с подношениями.
— Спускайся, Мурза, — сказал один из старших сотрудников.
Мурза поднялся на вторую ступеньку, и его лицо оказалось почти на одном уровне с глазами богов.
— Они бесценны, — повторил он.
Он поднял правую руку к лицу ближайшей статуи и показал на сверкающие глаза из лунного камня.
— Взгляните на эти глаза. Это ведь самая важная деталь, не так ли? Они о многом могут рассказать.
Он через плечо оглянулся на встревоженных зрителей. Хавсер, несмотря на защитную маску, был уверен, что Мурза улыбается.
— Навид, спускайся, — попросил он.
— Посмотрите на глаза, — продолжал Мурза, игнорируя его приказ. — В любое время они означают одно и то же, верно? Ну же, это так просто! Отвечайте!
— Защита, — смущенно пробормотала одна из младших членов экспедиции.
— Я тебя не слышу, Йена. Говори громче!
— Глаз — это самый древний и наиболее разноплановый в культурном отношении символ, отводящий беду, — произнес Хавсер, надеясь добраться до сути и положить конец фокусам Мурзы.
— Правильно, — сказал Мурза. — Кас знает. Спасибо, Кас. Глаз оберегает. Его используют для защиты. Его ставят, чтобы отогнать зло и несчастье и сберечь самое драгоценное. — Его палец обвел контур глаза. — Мы видели это много раз, только в самых разных вариациях. Обратите внимание на пропорции! Контур глаза, линия брови — это может быть стилизованной формой назар бонсука  или уаджета , что не так уж далеко от Ока Провидения, гордо сияющего на большой печати Объединительного Совета. Это предостерегающие боги, нет никаких сомнений.
С этими словами он спрыгнул с алтаря, не сдвинув и не задев ни одну из чаш.
— Предостерегающие боги, — повторил он. — Держись подальше. Не приближайся.
— Ты закончил? — спокойно спросил Хавсер.
— Кас, у них зрачки из обсидиана, — возбужденно продолжал Мурза, направляясь к Хавсеру. — Посмотри вблизи, как я, настрой свои линзы, и ты увидишь, что они резные. Точка в центре и круг по краю. Тебе же известно, что это такое.
— Циркумпункт, — тихо ответил Хавсер.
— И это означает?.. — не унимался Мурза.
— Все, что угодно. Солнечный диск. Золото. Окружность. Монаду. Диакритический знак. Атом водорода.
— Ох! Йена, помоги ему, пожалуйста! — вскричал Мурза. — Он такой непонятливый!
— Глаз бога, — нервно проговорила молодая женщина. — Всевидящее око.
— Спасибо, — поблагодарил ее Мурза и уставился в лицо Хавсера. Его глаза сверкали даже сквозь тонированные линзы. — Он приказывает не подходить. Держаться подальше. Я вижу тебя. Я читаю в твоей душе. Я могу обратить задуманное тобой зло на тебя. Я знаю, что у тебя на сердце. Я способен преградить тебе путь, ибо я есть сила, я знание и я защита. Статуи действительно бесценны, Хавсер, но это предостерегающие боги. Они что-то охраняют. Насколько же ценно  это «что-то», если ради его защиты поставили бесценные  статуи?
На некоторое время все замолчали, и лишь кто-то беспокойно переступал с ноги на ногу.
— И все это одна семья, — негромко произнес Хавсер. — Это представители династического рода. Скульптурный портрет. Нельзя не заметить в них определенные различия в росте и расположении, что определяет семейные отношения, иерархию и зависимость. Самые высокие фигуры на верхней ступени — мужчина и женщина — наиболее величественные. Ниже располагаются дети, возможно два поколения, с собственными семьями и свитой. Первый сын и первая дочь выступают из общей группы. Да, это скульптурное изображение династии. Семейный портрет.
— Но глаза, Кас! Что ты скажешь о глазах?
— Я согласен, это оберегающие символы. Но что они охраняют? Что может быть более ценным, чем статуи бога-короля и его королевы и их божественных сыновей и дочерей, выполненные из нефрита и золота?
Хавсер обошел Мурзу и встал лицом к алтарю:
— Я тебе отвечу. Это физические останки бога-короля, его королевы и их божественных сыновей и дочерей. Вот что находится в углублении. Захоронение.
Мурза шумно выдохнул.
— Ох, Кас, как ты узко мыслишь! — воскликнул он.
Хавсер, понимая, что обсуждение затянется надолго, тоже вздохнул, но в этот момент у выхода послышался какой-то шум, и они обернулись.
В святилище, пронзая сумрак фонарями, прикрепленными к оружию, ввалились пятеро воинов. Это были гусары Имперской Армии из полка Тупеловских Улан, одного из старейших подразделений. Они вошли, а кибернетических скакунов оставили у входа в святилище.
— Очистить помещение! — крикнул один из них.
Все они были в полном боевом облачении, и в визорах шлемов из стороны в сторону двигались холодные огоньки курсоров.
— У нас имеется разрешение здесь находиться, — возразил один из старших сотрудников.
— Это уже не разрешение, а хлам, — заявил улан. — Собирайте свои пожитки и проваливайте.
— Да кто ты такой, чтобы так с нами разговаривать? — возмутился Мурза. — Кто твой командир?
— Император Человечества. А твой?
— Здесь какая-то ошибка, — вмешался Хавсер.
Он потянулся к поясной сумке. Пять седельных карабинов тотчас взяли его на прицел. Пять фонарей залили ярким светом, словно образец под микроскопом.
— Эй! Эй! Я только хотел достать наше предписание.
Он вытащил пропуск и активировал его. Голографическое удостоверение, выданное отделом хранителей Объединительного Совета, отчетливо проявилось в сумрачном воздухе и только по краям слегка исказилось из-за сильного дыма. Хавсер не мог удержаться, чтобы не рассмотреть внимательнее Око Провидения на печати Совета, проявившейся в первую очередь.
— Все это прекрасно, — сказал один из улан.
— Разрешение действующее, — заметил Хавсер.
— Но ситуация изменилась, — продолжил улан.
— Этот документ подписан лично командиром Селюдом, — сказал кто-то из старших членов группы. — Он главнокомандующий, и…
— И сегодня в шесть тридцать пять командир Селюд был отстранен от должности имперским приказом. Все его распоряжения и разрешения считаются недействительными. Так что собирайтесь и уходите отсюда, и смиритесь со своим разочарованием.
— А почему отстранили Селюда? — поинтересовался Мурза.
— Ты что, верховный главнокомандующий? Зачем это тебе? — презрительно спросил один из улан.
— Ну а если неофициально? — попросил Мурза.
— А если неофициально, то Селюд устроил здесь настоящий балаган. Прошло шесть недель, а он до сих пор позволяет сжигать перерабатывающий комплекс. Император прислал кое-кого, кто сможет навести порядок в этом бардаке и закончить дело.
— Кого? — спросил Хавсер.
— Почему здесь до сих пор находятся гражданские лица? — раздался новый голос.
Голос был звучным и раскатистым, с жесткими нотками вокс-усилителя. За спиной Тупеловских Улан появилась еще одна фигура. Хавсер мысленно удивился тому, что кто-то сумел войти так незаметно.
Это был воин Астартес.
Столпы Земли, Астартес! Император прислал сюда Астартес, чтобы закончить войну!
У Хавсера быстрее забилось сердце и участилось дыхание. Ему еще ни разу не приходилось видеть Астартес во плоти. Он и не подозревал, что они такие огромные. В своих гигантских, с плавными изгибами доспехах он был почти такого же роста, как и боги гробницы за его спиной. В защитных очках, да еще в сумраке, Хавсер затруднялся определить цвет его брони. Доспехи казались красными: яркими, как разбавленное вино или насыщенная кислородом кровь. Левое плечо и спину закрывал кольчужный плащ. А форма шлема напоминала клюв ворона.
Хавсеру стало любопытно, к какому легиону принадлежал этот воин. Но значка на плече он разглядеть не смог. Как же их называют сейчас, когда большая часть Астартес оставила Терру ради Великого Крестового Похода?
Космический Десант. Верно, космодесантники. Совсем как герои дешевых иллюстрированных журналов с их квадратными челюстями.
Но перед ним был вовсе не герой с квадратной челюстью. Даже не человек. Хавсер был уверен, что должен бы ощутить его запах: осевшую на доспехах сажу, машинное масло на сложных сочленениях, пот, стекающий по коже под броней.
Но ничего подобного. Никаких запахов, ни малейшего намека на тепло его тела. Как будто перед ним появился огромный и холодный сгусток бездны.
Хавсер не мог себе представить, что способно остановить такую махину, не говоря уж о том, чтобы убить.
— Я задал вопрос, — произнес Астартес.
— Мы сейчас удалим их, сэр, — промямлил один из улан.
— Поторопитесь, — бросил Астартес.
Уланы стали подталкивать ученых к выходу. Кое-кто протестующе заворчал, но ни один не осмелился проявить неповиновение. Присутствие Астартес вселило в них страх. Искусственные легкие хрипели и пульсировали быстрее, чем обычно.
— Простите, — заговорил Хавсер. Он сделал шаг навстречу Астартес и протянул свой пропуск. — Мы лицензированные хранители, видите?
Голограмма снова вспыхнула, но Астартес не шелохнулся.
— Сэр, это грандиозная находка. Ее ценность невозможно переоценить. Она должна быть сохранена для будущих поколений. У моих сотрудников есть необходимый опыт. И необходимая аппаратура. Пожалуйста, сэр.
— Этот район небезопасен, — сказал Астартес. — Вы немедленно уходите.
— Но, сэр…
— Я отдал приказ.
— Сэр, какому легиону я обязан защитой?
— Пятнадцатому.
«Пятнадцатый. Значит, это Тысяча Сынов».
— Как твое имя?
Хавсер обернулся. Уланы вывели из святилища всех членов его группы, оставив только его одного. Сзади к нему подошли еще двое Астартес, такие же огромные, как и первый.
«Как может такое громадное существо передвигаться совершенно бесшумно?»
— Как твое имя? — повторил один из вновь прибывших.
— Хавсер, сэр. Каспер Хавсер, хранитель, приписанный к…
— Ты шутишь?
— Что?
Тогда заговорил второй Астартес:
— Ты полагаешь, что это смешно?
— Я не понимаю, сэр.
— Ты назвал свое имя. Ты пошутил? Это какое-то прозвище?
— Я не понимаю. Это мое имя. Почему вы полагаете, что это шутка?
— Каспер Хавсер? Ты не видишь сходства?
Хавсер покачал головой:
— Никто никогда…
Астартес повернул голову в похожем на клюв шлеме и посмотрел на своих товарищей. Затем снова опустил взгляд на Хавсера:
— Очисти помещение.
Хавсер кивнул.
— Как только безопасность этого района будет обеспечена, — продолжил Астартес, — твоя команда, возможно, получит разрешение возобновить работу. А сейчас эвакуируйтесь в безопасный район и ждите уведомления.

Уведомление так и не пришло. Беотия пала, и династии Йеселти пришел конец. Через шестнадцать месяцев, когда Хавсер уже работал над другим проектом в Транссибири, до него дошли слухи, что группу хранителей наконец допустили до работ на Беотийской низменности.
Никаких следов существования того святилища к тому времени уже не осталось.

Фит гадал, каким вигхтом он вернется на землю. Тем, что мелькает и поблескивает под паковым льдом? Тем, кого порой можно увидеть бегущим за челном в тени кормы? Тем, кто бормочет и мечется в одиночестве в темноте за стенами этта? Или тем, что на исходе зимнего дня вместе с ветром поет заунывные песни между ледяными торосами?
Фит надеялся, что это будет самая зловещая из разновидностей вигхтов. Он будет призраком с маслянисто-черными глазами и отвисшей челюстью, с пятнами ржавчины и плесени на звеньях кольчуги. Бесплотными руками, словно лопатой, он пророет себе путь из Подвселенной, прогрызет скалы и вечные льды и однажды ночью выйдет бродить по миру.
Да.
Он будет бродить, пока не доберется до Железного Края и самых больших эттов гнусных балтов. А в руке у него будет особая секира, выкованная в Подвселенной из горькой ярости неупокоенных и убитых, выкованная на наковальне бога и вымоченная в желчи и крови преданных и неотомщенных. У нее будет полукруглое лезвие, отточенное на оселке вюрда до такой остроты, что сможет отделять душу человека от его тела.
И тогда будут рваться нити. Нити балтов.
Фит надеялся, что так оно и будет. Он не против покинуть Вселенную, раз есть вероятность вернуться. И надеялся, что вигхты позволят ему это сделать. Они, конечно, могут утянуть его в Подвселенную после удара стрелы или секиры балта, и его собственная оборванная нить будет болтаться позади него в штормах Хельхейма. А когда он достигнет неведомого берега, они подправят его, излечат от ран. И он снова будет выглядеть человеком, но станет инструментом, как секира или хороший клинок, выкованный ради одной-единственной цели.
Еще немного, и он все выяснит.
Гутокс сменил Лерна у руля, чтобы тот смог перевязать ободранные о веревку пальцы. Красные паруса приближались даже быстрее, чем черные паруса балтов.
По мнению Фита, у них оставался один шанс. Полшанса. Одна последняя стрела в колчане вюрда. Если немного повернуть к северу и пройти мимо территории градчан, можно выйти в лежащую за ними ледяную пустыню. Пустыня тоже сулит смерть, это гибельное место, где не выживет ни зверь, ни человек. Но об этом можно побеспокоиться позже. Они сами будут творить свой вюрд.
Если они свернут в пустыню, и балты, и градчане прекратят погоню. Если удастся пройти сквозь расщелину в скальной гряде, которую градчане называют Хвост Дьявола, они окажутся на свободе и смогут погибнуть на воле, а не преследуемые стаей проклятых убийц.
Но до Хвоста Дьявола еще далеко. Бром слишком измучен, чтобы встать к рулю. И даже по очереди остальным придется нелегко. Этот путь надо было бы разбить на четыре или пять переходов, возможно, остановиться, чтобы поспать на льду и приготовить какую-то еду для восстановления сил. Если же идти без остановок, это будет настоящий подвиг на пределе выносливости, тяжкое испытание, достойное саги скальдов.
Если только среди аскоманнов остался в живых хоть один скальд.
Держась за поручень, Фит обсудил эту идею с Лерном и Бромом. Все трое охрипли от драки, от яростных криков в лица балтам.
Бром был совсем плох. В его лице не осталось ни кровинки, а глаза потускнели, как грязный лед, словно его нить совсем истерлась.
— Сделай это, — сказал он. — Хвост Дьявола. Сделай это. Не позволяй этим ублюдкам радоваться.
Фит прошел на корму и присел рядом с закутанным вышнеземцем.
Вышнеземец что-то бормотал.
— Что? — Фит наклонился ближе. — Что ты говоришь?
— А потом он сказал, — шептал вышнеземец, — он сказал, что видит меня. «Я читаю в твоей душе». Он так и сказал. «Я могу обратить задуманное тобой зло на тебя. Я знаю, что у тебя на сердце». О боже, он был таким самоуверенным. Типичный Мурза. Типичный. Статуи действительно бесценны, Хавсер, сказал он, но насколько же ценно это «что-то», если ради его защиты поставили бесценные статуи?
— Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказал Фит. — Это сказание? Это случилось с тобой в прошлом?
Фит испугался. Он опасался, что слышит небесную магию, а ему не хотелось с ней связываться.
Внезапно вышнеземец приподнялся и открыл глаза. Он с ужасом уставился на Фита.
— Я спал! — закричал он. — Я спал, а они стояли и смотрели на меня.
Он моргнул, и реальность смыла его лихорадочный сон. Вышнеземец откинулся на спину и застонал.
— Это было так реально, — прошептал он, обращаясь, похоже, к самому себе. — Прошло целых пятьдесят лет, а кажется, это было вчера, и я как будто снова оказался там. У тебя бывают такие сны? Сны, которые пробуждают отчетливые воспоминания о давным-давно забытых событиях? Я правда был там…
Фит сердито заворчал.
— …а не здесь, — угрюмо добавил вышнеземец.
— Я пришел в последний раз спросить тебя: не хочешь ли ты получить удар милосердия?
— Что? Нет! Я не хочу умирать.
— Ну, во-первых, мы все умрем. А во-вторых, тебя об этом никто и спрашивать не будет.
— Помоги мне подняться, — попросил вышнеземец.
Фит поднял его на ноги и прислонил к ограждению на корме. В лицо полетели первые пригоршни ледяной крупы. Небо над головой затянуло темными тучами такого цвета, каким бывает лицо задушенного человека. И их стало покачивать на ледяном поле.
Приближающийся шторм бросал им навстречу острые осколки льда. Поздновато для такой сильной бури. Плохая новость, с какой стороны ни посмотри. При такой скорости ветра им никуда не скрыться и буря их наверняка настигнет.
— Где мы находимся? — спросил вышнеземец, щурясь от налетавших ледяных брызг.
— Примерно в середине того места, где наша удача улетела ко всем чертям, — ответил Фит.
Драккар тряхнуло на остром торосе, и вышнеземец судорожно вцепился в борт.
— Что это? — спросил он, показывая вперед.
Они стремительно приближались к одному из отдаленных северных эттов градчан. Небольшая застава, состоящая из нескольких шалашей, укрывшихся между невысокими утесами, что поднимались над ледяной равниной. Градчане пользовались ими для пополнения запасов и безопасной стоянки рыболовных лодок, когда оттаивало море. Сейчас поселение уже несколько месяцев пустовало.
Перед эттом изо льда торчало несколько копий — шесть или семь в ряд, воткнутых наконечниками вниз. На каждый из них была насажена человеческая голова.
Все головы широко раскрытыми глазами смотрели в сторону ледяного поля.
Скорее всего, это были головы преступников или вражеских пленников, обезглавленных в процессе ритуала, но, возможно, градчане в отчаянии перед надвигающимся злом принесли в жертву и своих соплеменников. А открытые глаза должны помочь вовремя заметить беду и предупредить людей.
Фит сплюнул и выругался. Он очень хотел бы, чтобы Йоло нарисовал на их лицах оберегающие знаки для охраны от магии. На носу драккара, конечно, имелись глаза — всевидящие очи небесного бога с солнечными дисками, нанесенные золотом и украшенные драгоценными камнями. Такие обереги рисовали на всех драккарах, чтобы они могли находить верный путь, видеть опасность и отражать вражескую магию.
Фиту хотелось надеяться, что этого будет достаточно. Драккар вождя был сильным и прочным, но он прошел долгий путь и устал, и Фит не был уверен, что глаза на носу еще смогут отразить колдовство.
— Предостерегающие боги, — бормотал вышнеземец, уставившись на насаженные головы. — Держись подальше. Не подходи. Я тебя вижу.
Фит его не слушал. Он заорал на всю узкую длинную палубу, чтобы Гутокс поворачивал. Этт оказался обитаемым. В следующую секунду драккар пронесся мимо насаженных на копья голов и покатился по прибрежному льду под тенью утеса.
Гутокс вскрикнул. До этта еще было два или три полета стрелы, но кто-то оказался либо очень удачливым лучником, либо ему благоволила Подвселенная. Стрела попала в Гутокса.
Потом послышались удары новых стрел, вонзавшихся в борта драккара и в лед вокруг. Между скалами Фит заметил лучников; еще одна группа стрелков вышла на отмель.
Он бросился к Гутоксу. Лерн и Бром тоже поспешили на корму.
Это был невероятно удачный выстрел, но только не для Гутокса. Стрела прошла сквозь рукав туго сплетенной кольчуги, пронзила мышцу, задела кость, потом снова проткнула рукав, кольчужную рубаху и застряла между ребрами хэрсира, намертво приколов руку к телу. Гутокс тотчас выпустил веревку одного из боковых рулей. От непереносимой боли, чтобы не заорать, он прокусил себе язык.
Еще две стрелы вонзились рядом с ним в доски палубы. Фит увидел, что их наконечники сделаны из крепкой, как железо, чешуи глубоководного морского чудовища, со скошенными зазубринами наподобие гребня.
Вот такая стрела и попала в Гутокса. Вытащить ее было невозможно.
Гутокс сплюнул кровь и попытался повернуть румпель. Бром и Лерн с криками пытались перехватить у него управление, старались сломать стрелу, чтобы освободить его руку. Гутокс уже терял сознание.
Налетел следующий шквал стрел. И похоже, стрелял тот же удачливый лучник. Стрела ударила сбоку в голову Гутокса, оборвав его страдания и его нить.
В лица вместе с крупой полетели брызги крови. Гутокс вывалился со своего места, и, хотя Бром и Лерн тотчас заменили его, на долю секунды драккаром завладел ветер.
Этого мгновения ветру оказалось достаточно, и он ничуть не заботился о спасении их жизней.

Глава 2
БЕДОВАЯ ЗВЕЗДА

Ветер швырнул их на окаймлявшие отмель скалы, и драккар раскололся, словно глиняный кувшин. Крушение не было мгновенным: на челн как будто обрушилась целая серия ударов гигантского молота. Мир задрожал, перевернулся, и вибрирующий воздух заполнился пылью и осколками камней, снежной крупой и ледышками и разлетающимися щепками корабельного дерева, острыми, словно штопальные иглы. Обезумевший ветер сорвал паруса с той же легкостью, с какой злой ребенок обрывает крылья стрекозы. Освобожденная парусина оглушительно хлопала и рвалась в небо, веревки со свистом взлетели до блоков и обвились вокруг крепежных стержней. Трущиеся по сухому дереву канаты вызвали тонкие струйки резко пахнущего дыма и так сильно натянулись, что жужжали и гудели, словно пчелы.
Запах дыма Фит ощутил в последний миг жизни драккара. Палуба под ним разломилась и подбросила его к сумрачному небу. А потом он лицом вниз упал на лед.
Драккар остался лежать на скалах, куда его выбросил ветер. Фит с забитым льдом и кровью ртом еще некоторое время скользил по стеклянной глади морского льда. Наконец, кувырнувшись через голову, он остановился.
Фит огляделся. Под ним была тусклая и холодная, словно лезвие меча, поверхность. Лицо и грудь болели, как будто он получил удар плоскостью секиры.
Он попытался подняться на ноги. Дыхание давалось с трудом, и каждый вдох превращался в глоток битого стекла. Вдоль береговой линии пролетел обрывок главного паруса вместе с веревками, похожий на озорного духа или скачущего вигхта.
Фит захромал к обломкам драккара. Над головой просвистело еще несколько стрел. Градчанские лучники начали спускаться по скалам к месту крушения. Красные паруса быстро приближались, и Фит уже слышал скрип полозьев по льду.
Лед под его ногами был усеян обломками. Кусок расколовшейся мачты. Часть правого полоза, обитого железом, торчала из треснувшего льда гигантской стрелой. Обломок поперечного бруса. Фит поднял его и перехватил наподобие дубинки.
Здесь же он увидел труп Гутокса. При крушении драккара он выпал за борт, и один из полозьев разрезал тело пополам.
Градчанская стрела пролетела мимо лица Фита. Он даже не вздрогнул. Рядом с Гутоксом он обнаружил свою секиру и выбросил кусок бруса.
Он поднял секиру.
Неподалеку от обломков драккара Лерн взбирался на скалы, таща за собой тело вышнеземца. Текущая по его лицу кровь уже пропитала всю бороду. Фит заковылял следом за ними, стараясь догнать.
К тому моменту, когда он ступил на обледеневшую гальку, градчане были уже так близко, что он различал безумные глаза и покрытые пеплом с глиной лица. Они были так близко, что до него доносился отвратительный запах их ритуальных притираний. Эти вонючие травяные мази составляли их годи, чтобы удержать зло на расстоянии. Воины побросали свои луки и взялись за секиры и мечи. Плохое знамение мало просто убить. Его надо разрубить на части, обезглавить и уничтожить всякую память о нем. Только тогда можно надеяться, что магия оставит тебя в покое.
Бром развернулся им навстречу с секирой наперевес. Удивительно, что он еще держится на ногах. Фит, прихрамывая, подошел и встал рядом с ним.
Один из градчан начал что-то кричать в их сторону. Но это был не вызов и не угрозы, а ритуальное объявление о намерениях, рассказ о том, что они делают и почему решили это сделать. Фит понял это даже не по словам, а по их заунывной протяжности. Воин воспользовался тайным наречием градчан, их языком вюрда, которого Фит не знал.
— Да обрушится все это на вас и ваши головы во время дня и ночи и в бурю, и при спокойном море, — вдруг заговорил вышнеземец, лежавший почти у ног Фита.
Оказывается, он не умер, хотя при крушении ему сломало обе ноги. Лерн, несмотря на то что у него с головы еще текла кровь, пытался заставить его укрыться, но вышнеземец отталкивал его и пытался взобраться на скалу.
— Сей вюрд вы сотворили себе сами, когда Бедствие взяли в свой этт и решили его защищать, — продолжал вышнеземец. Он посмотрел на Фита. — Это их слова. Мой переводчик работает. А ты их понимаешь?
Фит покачал головой.
— Почему они называют меня бедствием? Чем я это заслужил?
Фит пожал плечами.
Внезапно изможденное лицо вышнеземца прояснилось.
— А, это все переводчик! Это буквальный, просто буквальный перевод. Dis-aster, бедствие… Бедовая звезда. Они называют меня Бедовой Звездой.
Фит встал рядом с Бромом лицом к градчанам. Воины продолжали свою декламацию. За его спиной вышнеземец продолжал переводить.
Градчане устремились в атаку.
Двое аскоманнов, не имея щитов, приняли вызов. Сначала их секиры широкой дугой прошлись по лицам первого ряда воинов, затем, немного опустившись, достали второй ряд. Градчане, словно воды оттаявшего моря, отступили, но тотчас снова ринулись в бой, хрустя обледеневшей галькой. Бром рассек чье-то плечо. Фит вдребезги разбил челюсть противника и вырвал у него щит. Железной бляхой щита он ударил следующего подоспевшего градчанина в лицо, вдавив кости носа глубоко в череп. Огромная двуручная секира нависла над Бромом, но Фит успел отбить ее захваченным щитом, а Бром, воспользовавшись тем, что противник стоял с поднятыми руками, рассек ему живот.
Нахлынула следующая волна, потом еще. Каждый раз они были вынуждены отступать на несколько шагов. Драккары под красными парусами уже подошли к берегу, и с них высаживались воины.
— Как думаешь, они привезли достаточно тел? — спросил Бром.
Он тяжело дышал, лицо побледнело от боли и усталости, но в голосе еще звучала насмешка.
— Ничего подобного, — ответил Фит. — И нитей тоже слишком мало.

Лерн, оставив вышнеземца на скале, подошел и встал рядом с ними. Он взял меч из рук убитого воина, поблагодарил его за оружие и пригнулся, встречая очередной натиск.
Сзади надвигался шторм. Он завывал над ледяным полем замерзшего моря, словно хор Подвселенной. Все незакрепленные предметы начали раскачиваться. На головы и шеи троих аскоманнов летели пригоршни ледяной крупы. Отдельные льдинки пробивались даже сквозь кольчугу.
А спереди на них надвигался людской шторм. По большей части это были градчане — три или четыре десятка воинов с разрисованными для убийства лицами. Однако среди них уже появились и балты, прибывшие на своих медлительных челнах, и они тоже нетерпеливо ступали по смешанному с песком льду.
Но их стремление к убийству было странным. Оно родилось из отчаяния, из непреодолимого желания освободиться от тяжести проклятия, выполнить свой долг и покончить с этим. Не было слышно ни боевых кличей, ни громогласных заверений в товариществе и призывов к общей цели. Им все это очень не нравилось, а возможно, их уста были запечатаны страхом.
Они только протяжно и безостановочно бормотали. Они повторяли оберегающие и изгоняющие заклинания, заученные еще в детстве у костров этта, отточенные, сильные, могущественные слова, в которых хватало угрозы, чтобы не подпустить Бедовую Звезду.
Но и Бедовая Звезда тоже их сдерживала.
Их собралось очень много: хэрсиры — в основном ветераны боев, мореходы — сильные мужчины с мускулистыми от работы топором руками и широкими от постоянной гребли спинами. Они заполнили весь берег, целая армия, а не просто банда грабителей. Фиту никогда еще не доводилось видеть перед собой столько лиц. С такими силами можно завоевывать королевство. Можно отобрать у вождя все его владения.
И все они собрались ради одной цели — убить троих хэрсиров и калеку. Троих хэрсиров и калеку, защищенных единственным щитом, воткнутым в гальку. В этой промерзшей пустоте им уже некуда было бежать, а за спинами остался только неумолимо надвигающийся запоздавший психопатический шторм.
И все же они колебались. Они были напуганы. Их атакам не хватало решимости. Они рвались вперед, но в глазах плескался страх, а движения оружия выдавали их неуверенность. Каждая атака вынуждала аскоманнов отступать к ледяному зеркалу, где они уже не могли крепко держаться на ногах и сопротивляться натиску противников. Но после полудюжины атак Фит, Бром и Лерн уже повергли наземь десяток воинов, и снег под ними покраснел от крови.
А потом Фит увидел годи балтов, Хунура. Его драккар только что пришел, и хэрсиры на руках вынесли годи на берег. Этот высокий костлявый ублюдок стоял на их сцепленных руках и жезлом из медвежьей лопатки показывал наверх, где оставался вышнеземец. Желтый холодный свет солнца, пробившийся между сгущающимися тучами, сверкнул на его кольцах и серебряной гривне. Мантия из птичьих перьев раздувалась за спиной, словно ранний снеговой заряд.
Он кричал. Налетавший ветер разносил его ядовитые проклятия, призывающие духов воздуха, вигхтов Подвселенной и всех демонов Хель прийти и уничтожить Бедовую Звезду. У Фита стало покалывать кожу, но не из-за секущей ледяной крупы.
Прибытие годи и его крики подстегнули градчан. Они снова бросились вперед, и Фит понял, что эта атака будет самой тяжелой. При столкновении троим аскоманнам снова пришлось отступить на шаг назад. Сразу две секиры обрушились на щит Фита и свалили его. Третья секира расколола обод щита. Фит своей секирой разнес череп ближайшего градчанина, потом резко выдернул ее из падающего мертвого тела и размахнулся для следующего удара. Рукоять секиры сломала лицевую пластину шлема и глазницу очередного врага. Но теперь Фит уже не мог прикрывать Брома с фланга.
Бром обезумел от усталости и боли. Он колол и рубил секирой, но в его ударах не осталось ни силы, ни мастерства.
Фит услышал, как Лерн приказывает Брому сосредоточиться. Сам Лерн продолжал орудовать позаимствованным у вигхтов мечом. Он был достаточно опытен, чтобы в тесноте свалки пользоваться не лезвием, а концом клинка. Лерн держал его на уровне пояса, распарывая животы и ломая грудные клетки. Ему досталось отличное оружие с острым кончиком, оно с легкостью прокалывало кольчуги и доставало до тел врагов.
Но вскоре один из градчан прикрылся щитом, и меч Лерна прошел сквозь него почти на длину предплечья, однако застрял в крепкой древесине. Лерн попытался извлечь клинок, но владелец щита резко дернул на себя и вытащил Лерна из строя. Градчане мгновенно набросились со всех сторон и оборвали его нить: четыре из пяти вражеских клинков поочередно вонзились в его тело, свидетельствуя о том, что их хозяева усвоили урок владения мечом.
Лерн исчез под ногами, и атакующий вал прокатился над его трупом. Бром упал на колени. Он уже не сознавал, где находится. Фит сжал древко секиры обеими разбитыми в кровь руками.
Но атакующие остановились и разошлись, освободив проход, уступая путь годи балтов. Хэрсиры по-прежнему несли его на руках. Хунур указал медвежьей лопаткой на Фита, и тому на мгновение показалось, что на обледеневшей прибрежной гальке их осталось только двое.
Годи начал говорить. Он произносил волшебные слова, которые должны были унести Фита с берега. Воины вокруг него, как балты, так и градчане, закрывали руками глаза и уши. Хэрсиры, несущие годи, зарыдали, поскольку их руки были заняты и они не могли уберечься от заклинания.
Значения слов Фит не знал, да и не хотел знать. Он крепче ухватился за древко секиры и гадал, успеет ли добраться до годи и погрузить полукружье лезвия в его украшенное кольцами лицо, пока градчане или балты не собьют его с ног или магия не обратит его кости в талую воду.
— Достаточно.
Фит оглянулся через плечо. Это заговорил вышнеземец, сидевший у подножия мокрого потемневшего валуна, подогнув искалеченные ноги. Он смотрел прямо на Фита.
Фит видел, что его бьет дрожь. Тепло ускользало через рот облачками пара. Ледяная крупа сыпалась на них обоих, и в спутанных волосах вышнеземца уже образовались небольшие белые комочки.
— Что? — спросил Фит.
— Я услышал достаточно.
Фит вздохнул:
— Достаточно? В самом деле? И теперь, когда все это произошло, ты желаешь удара милосердия моей секиры? Ты не мог попросить об этом раньше, до того как…
— Нет, нет! — оборвал его вышнеземец.
Каждое слово давалось ему с трудом, и он не хотел говорить ничего, кроме того, что считал абсолютно необходимым.
— Я сказал, что услышал достаточно, — повторил он. — Я наслушался бредовых речей шамана. Теперь мой переводчик заполнен, чтобы построить работоспособную грамматическую базу.
Фит, ничего не понимая, покачал головой.
— Помоги мне подняться, — потребовал вышнеземец.
Фит помог ему слегка приподняться. Но малейшее движение вызывало на лице вышнеземца гримасу боли. Обломки костей задевали друг за друга. На его глазах выступили слезы и тотчас замерзли на нижних ресницах.
— Ладно, хватит, — сказал он.
Он поднял руку и подрегулировал небольшое устройство для перевода, вшитое в стеганый воротник. А потом заговорил. Из прибора в воротнике вырвался громкий и резкий голос. Фит от неожиданности вздрогнул. Голос произносил те же самые слова, которыми осыпал их годи.
Хунур спустился с рук хэрсиров и перестал кричать. Он уставился на Фита и вышнеземца, на подергивающемся лице проступило выражение ужаса. Градчане и балты нерешительно попятились.
— Что ты сказал? — спросил Фит после паузы, когда умолкли все, кроме завывающей бури.
— Я использовал против него его же слова, — ответил вышнеземец. — Я сказал, что, если они не отступят, я вызову демона из бури. Если уж они боятся меня, называя Бедовой Звездой, я могу ответить в соответствии с их представлениями.
Годи заорал на своих воинов, призывая их возобновить схватку, но никто не хотел двигаться с места. Годи стал терять самоуверенность. Он продолжал смотреть на Фита и вышнеземца все тем же испуганным взглядом, что и прежде. На лицах многих воинов тоже читалась растерянность.
И вдруг Фит заметил, что на него и вышнеземца уже больше никто не смотрит.
Все смотрели мимо них. Они уставились на ледяное поле, на замерзшее море и адский шторм, от которого потемнело все небо. Фит повернулся лицом к ветру и секущей ледяной крупе, взглянул на надвигающуюся бурю. Темные вихри метались и клубились, словно кровь в неспокойной воде. Снег и крупа налетали волнами. Осколки льда прозрачными лепестками срывались с поверхности льда и исчезали в темных вихрях. С краев туч срывались молнии, бьющие в замерзшее море зазубренными копьями.
В буре что-то появилось. Что-то двигалось впереди шторма сквозь ледяную пыль.
Человек. Это был огромный человек, тень на льду, которая неслась прямо на них по морю, обгоняя шторм.
Враждебная магия вышнеземца вызвала демона, чтобы уничтожить их всех.

Хунур завопил. Его хэрсиры на миг остолбенели, но звук его голоса привел их в чувство, и они поспешно зарядили луки. Фит бросился ничком на землю за миг до первого залпа стрел, выпущенного по демону. Люди стреляли вразнобой, посылая стрелы с железными наконечниками в воздух, как будто надеялись пришпилить шторм к небу.
Демон ответил ударом на удар. На острие шторма он выбежал из моря быстрыми огромными шагами. Фит слышал, как под его ногами хрустит и ломается лед. За его спиной ветер раздувал обтрепанную одежду и меховой плащ. Он ступил на берег, ощутил под ногами надежную опору, оттолкнулся и, раскинув руки, взмыл в воздух. Мощный толчок пронес его над Фитом и вышнеземцем, и хэрсир снова прижался к земле. В правой руке демона он успел увидеть огромную секиру. Воздух потемнел от черных стрел.
На миг демон завис в круговерти снега и льда, раскинув руки, словно крылья на фоне черного неба, и его одежда хлопала на ветру оборванными парусами. Толпа балтов и градчан в ужасе отпрянула назад, словно сгибающаяся под ветром пшеница.
А потом он обрушился на них. Люди разлетались в разные стороны. Поднятые в последний момент щиты раскалывались и падали. Клинки разбивались на части. Лопались луки, и ломались кости.
Демон взревел. Приземляясь, он растоптал двоих. Затем он принял боевую стойку. Развернувшись всем корпусом, он вложил в удар секиры всю мощь широченных плеч. Лезвие секиры разом рассекло трех человек. Кровь, почти черная в сумрачном свете, брызнула вверх и каплями стала падать на лед. Люди завопили. Кричали и балты, и градчане.
Демон двинулся в гущу врагов, сокрушая на своем пути дерево и кости. Казалось, он неуязвим для их оружия, будто выкован из железа. Мечи, отскакивая от него, ломались, а у секир раскалывались рукоятки. Две или три стрелы с черным оперением застряли в его теле, но он как будто не замечал их, не говоря уж о том, чтобы остановиться. Демон снова заревел. Это был звериный рык, низкий и раскатистый утробный рык леопарда. Он проникал до самых костей. Он перекрывал вой ветра, и лязг металла по льду, и голоса людей. Он проникал в тело, словно острый клинок. Фит ощущал его у себя внутри. Он заставлял сжиматься сердце, был холоднее льда и страшнее самого страха.
Перед взором аскоманна развернулась настоящая бойня.
Гигантский демон устремился на толпу убийц. Он расшвыривал их по всему берегу. Они навалились на него всей гурьбой, как псы на медведя, пытаясь одолеть общими усилиями, не дать ему размахнуться и нанести еще удар секирой, пытаясь свалить наземь. Они боялись его, но еще больше боялись оставить его в живых.
Но их попытки ни к чему не привели. Можно было подумать, что градчане и балты сделаны из соломы, будто это тряпичные куклы, набитые сухой травой, или пустые оболочки, не имеющие веса. Он опрокидывал их и расшвыривал в стороны. Люди разлетались от каждого его движения. Они взлетали в воздух, падали на лед и скользили со сломанными конечностями и разбитыми в щепки щитами. Они барахтались в обледеневшей гальке, а потом затихали мертвыми глыбами. Удары его секиры подбрасывали их вверх, из рассеченных тел хлестала кровь, и кольчужные кольца со звоном рассыпались по льду пригоршнями монет. Они кувыркались над его плечами и, падая, разваливались на части.
Тела усеяли весь берег. По большей части после его ударов они уже не были единым целым. Некоторые как будто спали. Другие лежали в нелепых позах, невозможных для живых людей. Кое-где от рассеченных тел поднимался пар. А в остальном это были отдельные части, разбросанные неутомимой секирой. Между черными обледеневшими камнями текла густая маслянисто-красная кровь, она просачивалась в песок или собиралась в небольшие лужицы и застывала, становясь тускло-пурпурной или ржаво-коричневой.
Секира демона была двуручной, длинной и отлично сбалансированной. Древко и лезвие покрывал сложный орнамент и выгравированные символы. А еще секира пела. Фит сам это слышал. Она гудела и урчала, словно ее смертоносное лезвие ликовало, собирая жатву оборванных нитей. С нее во все стороны слетали красные брызги, как будто лезвие стряхивало с губ кровь.
Ее ничто не останавливало. Секира была невероятно острой, и то ли она была легкой, как перышко, то ли демон обладал силой урагана. Лезвие рассекало все, к чему прикасалось. Оно проходило сквозь любые щиты — деревянные, обитые дубленой кожей или окованные медью. Секира пробивала броню — многослойные стеганые куртки, железную чешую и кольчуги. Она ломала рукоятки копий и лезвия мечей, передаваемых из поколения в поколение. Она рассекала плоть и кости.
Она без усилий рубила людей. Фит видел, как несколько воинов остались стоять на ногах после того, как секира снесла им головы, или половинки черепов, или туловище на уровне плеч. Они так и оставались стоять, и их изувеченные тела лишь слегка покачивались от пульсирующей крови, бьющей из раны. И только спустя некоторое время они оседали на землю.
Градчане совсем пали духом. Демон оборвал так много нитей и оставил на берегу так много обескровленных и бездыханных тел, что их решимость стала таять, словно лед по весне. Шторм уже навис над отмелью и крепко сжал берег и скалы в своих объятиях. Ветер свистел, словно отточенный клинок. Ледяное крошево летело убийственными пулями. Непрекращающийся снегопад мокрой пеленой накрывал прибрежные камни, смывал кровь и превращал мертвецов в раздувшиеся белые туши, как будто они пролежали под водой по меньшей мере месяц.
А годи Хунуром двигал огонь. Огонь, зажженный в его крови. Он видел угрозу Бедовой Звезды, нависшую над будущим, и он бросил своих воинов в эту резню, чтобы отвратить несчастья. Сейчас, когда зло открыто заявило о себе, он был настроен еще более решительно.
Он забрался на скалы у берега и обратился к балтам, только что прибывшим на последних драккарах. Воины взялись за луки, и в полумраке бури Фит заметил мерцание горящего жира.
Стрелки готовили зажигательные стрелы.
Эти стрелы были длиннее обычных, используемых в войне с людьми, с простыми железными наконечниками и пучками пропитанной смолой ветоши. Ветошь мгновенно занялась огнем, и горящие стрелы взмыли в расколотое молниями небо.
Другие воины раскручивали на кожаных ремнях бутыли и метали их. Бутыли были наполнены жидкой смолой и прочими горючими смесями. При ударе бутыли раскалывались, и их содержимое расплескивалось. Горящие стрелы мгновенно поджигали смолу.
Яркое пламя вспыхнуло с громким хлопком, напоминающим треск парусов, подхвативших ветер. Вдоль всего берега поднялась огненная стена, до боли яркая, обжигающе-зеленоватая. За пару секунд демон и окружающие его убийцы исчезли в пламени.
Горящие люди кричат совсем не так, как получившие удар секиры. Они испускают пронзительные и отчаянные вопли. От охватившего одежду огня невозможно убежать, его нельзя стряхнуть, и люди носятся по берегу с широко раскрытыми ртами, глотая огонь. На сильном ветру за ними тянутся языки пламени и клубы вонючего черного дыма, словно огненные хвосты падающих звезд.
Опаленные руки молотят по воздуху. Горят бороды и волосы. Тлеющая одежда раскаляет кольца кольчуг и вплавляет их в кожу. Они бегут к морю, но вода скрыта крепким льдом и не может избавить их от мучительной боли. Тогда люди падают и сгорают заживо на шипящем от жара льду. Окутанные огнем черные силуэты похожи на чучела, сжигаемые во время Адской Зимы. Они словно трут из человеческого тела, который шипит и потрескивает, пока налетевший ветер не заставит его вспыхнуть ослепительно-белым огнем.
Демон шагал сквозь пламя. Он обгорел дочерна и казался высеченным из угля. На меховом плаще и потрепанной одежде заплясали голубые огненные язычки. Глаза на покрытом сажей лице сверкали, словно полированные лунные камни. Он опять испустил громогласный утробный рев вышедшей на охоту гигантской кошки. На черном лице блестели не только глаза — сверкали белизной и длинные резцы, совершенно не похожие на зубы человека.
Демон погрузил клинок секиры в береговой лед и оставил ее покачиваться древком вверх. В него попали еще две горящие стрелы. Одну он вырвал из своего плаща, не обращая внимания на лизнувшее пальцы пламя.
А затем он протянул руку к пристегнутому на боку предмету. Это была тяжелая металлическая коробка с рукоятью. Фит не знал, для чего она предназначена, но был уверен, что это какое-то дьявольское устройство. Демон повернул предмет в сторону драккаров балтов.
Коробка рявкнула громче сотни громовых раскатов. Звук был таким громким, неожиданным и чуждым, что Фит от удивления подскочил. Из передней части таинственного предмета стали вылетать плотные сгустки пламени, появляющиеся с той же скоростью, что и раскаты грома.
Ближайший драккар балтов вздрогнул, а потом развалился. Разбитая корма отлетела от корпуса и буквально рассыпалась на щепки, пыль и разлетевшиеся в воздухе гвозди. Мачта и центральная часть такелажа взорвались. Резная фигура на носу раскололась. Люди на борту превратились в клубы розовых брызг.
Затем рассыпался следующий драккар и еще один. Демон держал ревущий, изрыгающий молнии ящик нацеленным на лодки, а невидимые руки уничтожали одно судно за другим. Ветер подхватил поднявшуюся над местом катастрофы деревянную пыль и кровавый туман. Потом взорвались оставшиеся бутыли с зажигательной смесью.
Это был настоящий ад. Несмотря на бурю, Фит ощущал на лице тепло пожарища. Строй кораблей превратился в ряд огненных могил для великих героев. Искры и пепел наполнили воздух стаями мотыльков. Ветер подхватил поднимающийся над горящими судами дым и почти горизонтально поволок его через море, словно гнал перекатывающийся вал черного тумана.
Изрыгающая молнии коробка в руках демона вскоре умолкла. Тогда демон повернулся к годи. Хунур стоял ссутулившись и опустив руки. Несколько градчан и балтов проскочили мимо него, надеясь укрыться за скалами.
Демон поднял свой ящик и направил на годи. Он заставил его только один раз громыхнуть и выпустить молнию, но голова и плечи годи мгновенно исчезли в розоватом облаке. Останки Хунура свалились со скалы, словно сзади их кто-то подтолкнул.
Демон спустился к береговой кромке. Сильный жар горящих лодок растопил морской лед вдоль нее, и образовалась полоса темной плотной воды с водоворотами прибрежного течения, жадно втягивающими обломки крушения. Впервые в этом году воздух наполнился отдающим железом запахом океана.
Демон опустился на колени, зачерпнул воду вместительной горстью и плеснул себе в лицо. Со щек и лба потекла сажа. Затем он встал и двинулся к тому месту, где лежал Фит.
Гроссвалур появился внезапно: просто несколько пузырьков на неспокойной поверхности воды, а затем пена из красных водорослей. Как и многим другим крупным животным, ему давно не хватало пищи под ледяным покровом моря, и зверь был чудовищно голоден. Горящие лодки открыли доступ воздуха к воде, а обильные обломки и останки погибших людей неминуемо привлекли внимание хищников. Гроссвалур мог почуять запах за много лиг от места схватки, для этого хватило бы одной молекулы крови в триллионе кубических литров соленой воды, а мощный хвост всего несколькими взмахами помог ему преодолеть расстояние.
Демон уловил легкий всплеск и обернулся. Ширины растаявшего озерца едва хватило, чтобы вместить тушу морского зверя. Покрытые чешуей бока и когтистые плавники взломали лед и расширили полынью, и привлеченное запахом крови чудовище выползло на берег, широко раскрыв пасть. Белая плоть во рту переливалась перламутром, и из нее резко запахло аммиаком. Его зубы можно было сравнить с зазубренными выростами желтоватых кораллов. Чудовище вытащило свое желеобразное тело на гальку и испустило низкий протяжный крик — звук, который иногда можно услышать ночью через доски подводной части драккара в открытом море. Вслед за ним, визжа и извиваясь, из полыньи полезли более мелкие мушвели, также привлеченные возможной поживой. Гроссвалур отпихнул их назад и при этом сломал шею тому, кто подобрался чересчур близко. А потом в два или три глотка сожрал его целиком. Массивные морщинистые плавники протолкнули тушу вверх по берегу.
На пути гигантского зверя встал демон. Он знал, что на исходе зимы чудовище обладает таким же бездонным аппетитом, как сам Северный океан. Хищник не остановится, пока в этте остается хоть что-нибудь съедобное.
Демон выдернул свою секиру изо льда. Он поднял ее, а затем немного ослабил пальцы, и рукоять скользнула вниз, пока он не остановил ее на оптимальной высоте. Демон ринулся навстречу океанскому чудовищу.
Зверь еще шире разинул пасть и выбросил зловонный заряд аммония. Челюсти разошлись так широко, что образовали окаймленный зубами тоннель величиной с церковное подземелье. В этой гигантской пасти свободно могла бы разместиться команда мужчин с драккаром на плечах. А потом раскрылись вторичные челюсти, управляемые эластичными пульсирующими мышцами глотки. Вторичные челюсти ощетинились спинными зубами из прозрачных хрящей. Спинные зубы, величиной с ногу взрослого человека, прозрачные, словно глетчерный лед, и покрытые каплями слизи, выскользнули из углублений в деснах, как клинки из ножен. Гроссвалур бросился на демона, и прибрежные камни захрустели под тяжестью его тела.
Демон обрушил удар секиры на нижнюю первичную челюсть между передними резцами, и кость раскололась, как раскалывается вдоль киля корпус корабля. Из раны полезла ядовитая пена, как будто вместо крови у гроссвалура был пар. Чудовище взвыло и попыталось отвернуть раненую голову в сторону. А демон нанес следующий удар, и лезвие, пробив толстую чешую, на всю ширину погрузилось в череп. Следующий удар секиры угодил под глаз, который своими размерами не уступал щиту вождя.
Чудовище взревело и изрыгнуло целый вихрь ядовитых газов. Но демон продолжал рубить, пока в том месте, где голова гроссвалура соединялась с шеей, не образовалась щель, из которой выскакивали розовые пузыри. Щель раздувалась и опадала от проходящего сквозь нее воздуха. Чудовище еще не погибло, но рана была смертельной. Мушвели с визгом и криками набросились на монстра и стали пожирать его заживо. Демон оставил его умирать, а сам направился к Фиту.
Все это время вышнеземец находился в сознании и видел большую часть событий. Он следил за приближающимся демоном, который был уже так близко, что под изорванной одеждой и меховым плащом они рассмотрели искусно отделанную серую броню. Они увидели на его лице татуировку вдоль носа, на щеках и вокруг глаз. Они почуяли его запах — звериный мускусный запах, но сильный и чистый, как от вождя стаи.
И они увидели его клыки.
— Это ты Ахмад Ибн Русте? — спросил демон.
Вышнеземец помедлил, пока его переводчик справлялся со словами.
— Да.
Он все время дрожал от холода и боли. Чудо, что до сих пор не потерял сознания.
— А кто ты? — спросил он.
Демон назвал свое имя. Переводчик не замедлил выдать результат.
— Медведь? — переспросил вышнеземец. — Тебя зовут Медведь?
Демон пожал плечами.
— Почему ты оказался здесь? — спросил вышнеземец.
— Произошла ошибка, — сказал демон. Рычание в его горле не прекратилось, просто стало едва заметным. — Оплошность. Эту ошибку допустил я, и теперь я ее исправляю. Я заберу тебя из этого места.
— И этих людей тоже, — попросил вышнеземец.
Демон взглянул на Фита и Брома. Бром был без сознания и лежал под скалой, припорошенный ледяной крупой. Вытекшая из его раны кровь замерзла. Фит уставился на демона. На рукояти его секиры еще краснела кровь.
— Он мертв? — спросил демон Фита, кивнув в сторону Брома.
— Мы оба мертвы.
Ему больше ничего не оставалось, как уйти в Подвселенную и дождаться обновления.
— У меня нет времени, — сказал демон вышнеземцу. — Я возьму только тебя.
— Ты заберешь их. После того, чего они сегодня лишились ради моего спасения, ты должен забрать и их.
Демон негромко рыкнул. Он отступил на шаг назад и снял с пояса какой-то жезл. После недолгих манипуляций из жезла послышались негромкие мелодичные звуки.
Демон повернулся к шторму и посмотрел туда, откуда пришел. Фит проследил за его взглядом. Секущая крупа заставляла его моргать и щуриться. И он услышал, как в шторме возник еще один шторм.
Появилась лодка демона. Фит никогда не видел ничего подобного, но узнал плавные обводы корпуса лодки и лопасти, похожие на рули. Эта лодка не была предназначена для движения по льду или воде, она летела по воздуху, на крыльях ветра и шторма. Лодка медленно приближалась по небу, держась примерно на высоте мачты. Из-под днища вниз била сильная струя воздуха, удерживающая ее от падения. Воздушный поток выбивал с поверхности кусочки льда. По краям рулевых лопастей то зажигались, то гасли маленькие зеленые свечи.
Лодка подошла так близко, что Фиту пришлось закрыть лицо рукой от летящей ледяной крошки. Затем она с треском опустилась на ледяную корку и открыла челюсти, не уступающие челюстям гроссвалура.
Демон подхватил на руки вышнеземца. Сломанные кости сдвинулись, и вышнеземец вскрикнул от боли, но демон, похоже, не обратил на это внимания. Он оглянулся на Фита.
— Бери его, — сказал он, кивнув на Брома. — И иди за мной. Только ничего не трогай.

Хавсер восемь месяцев проработал в верхнем уровне Карельского улья, когда с ним наконец-то согласился встретиться один из членов миссии Совета.
— Вы работаете в библиотеке, верно? — спросил он.
Этого человека звали Бакунин, и он работал помощником Эмантина, чей адъютант неизменно отвечал отказом на все письменные прошения Хавсера об аудиенции или экспертизе. Косвенно это означало, что Бакунин связан с муниципальными властями и канцелярией, а потому является частью более мощного административного механизма, которым управляет Джаффед Келпантон из министерства Сигиллита.
— Да, в библиотеке Университета. Но я не вхожу в штат его сотрудников. Я временно к нему прикомандирован.
— Вот как! — воскликнул Бакунин, как будто услышал от Хавсера нечто интересное.
Он постоянно поглядывал в планшет на свое расписание и не скрывал, что хотел бы оказаться в любом другом месте, только не здесь. Встреча состоялась в кулинархолле на Алексантеринкату, 66 106, в дорогом и респектабельном заведении с прекрасным видом на коммерческие районы нижнего уровня. При свете угасающего дня, пробивавшегося сквозь рамы солнечных батарей, заканчивали представление акробаты и танцоры на проволоке.
— Итак, в качестве кого вы здесь работаете? — спросил Бакунин.
Элегантные официанты — транслюди с некоторыми аугментическими дополнениями — принесли им чайник с листьями вурпу и серебряное блюдо снежных пирожных.
— Я подписал контракт, обязуясь наблюдать за реновацией. Я информационный археолог.
— Ах да. Припоминаю. Библиотека была взорвана, не так ли?
— Сторонники Панпасифика во время мятежа подорвали два стирающих устройства.
Бакунин кивнул:
— Там, вероятно, уже нечего восстанавливать.
— Совет улья придерживается того же мнения. Они решили снести руины.
— Но вы не согласились?
Хавсер усмехнулся:
— Я убедил руководство Университета нанять меня на временной основе. К настоящему моменту я отыскал семь тысяч текстов из архива, который был признан не подлежащим восстановлению.
— Вам повезло, — заметил Бакунин. — Крупно повезло.
— Повезло нам всем, — поправил его Хавсер. — И мы непосредственно подошли к цели этой встречи. Вам удалось прочитать мое прошение?
Бакунин слабо улыбнулся:
— Должен признаться, не удалось. Не до конца. В настоящее время я очень занят. Но тем не менее я его просмотрел. Я понял вашу основную позицию и полностью ее поддерживаю. Полностью. Но я не понимаю, почему эти работы не ведутся под эгидой «Положения о летописях»…
Хавсер протестующе поднял руку:
— Прошу, не надо ссылаться на Департамент летописцев. Я отправил туда немало прошений.
— Но ведь речь идет о памяти, о систематическом сборе информации, касающейся освобождения и объединения человеческого общества. Нам довелось жить в эпоху грандиозных свершений в истории нашей расы, и мы обязаны оставить о ней память. Сам Сигиллит поддерживает и продвигает эту идею. Вам известно, что он лично подписал «Положение»?
— Известно. Я знаю о его поддержке. И приветствую ее. В величайшие моменты истории об историках нередко забывают.
— Из того, что мне известно о ваших достижениях и биографии, — продолжал Бакунин, — я могу с уверенностью сказать, что вы можете рассчитывать на самое высокое положение в ордене летописцев. Я могу рекомендовать вас и уверен, многие из упомянутых в вашем списке лиц тоже вас рекомендуют.
— Благодарю вас. Я действительно вам признателен. Но я просил о встрече не ради этого. Я ничуть не умаляю значения деятельности летописцев. Несомненно, мы обязаны подробнейшим образом записывать все, что касается текущих событий. Это абсолютно необходимо ради общего блага, ради славы и ради будущих поколений, но я говорю о более деликатном процессе, о котором, как я опасаюсь, стали забывать. Я говорю о необходимости сохранить древние знания, об их систематизации, о том, чтобы понять, что мы знаем и о чем мы уже забыли.
Помощник поморгал, и его улыбка стала слегка рассеянной.
— Конечно, это… Простите, сэр… Но это же естественный процесс для Империума. Мы занимаемся этим по мере продвижения вперед, не так ли? То есть, я хотел сказать, мы и так этим занимаемся. Накапливаем знания.
— Да, но не так энергично и систематически, как хотелось бы. А когда источник уничтожен, как здесь, в Карелии, мы пожимаем плечами и говорим: «Какая неприятность!» Но ведь не вся информация уничтожена. И я задаю вопрос: знаем ли мы, что было утрачено в результате взрывов? Имеем ли мы представление о том, какие пробелы образовались в коллективном разуме нашей расы?
Бакунин немного смутился.
— Я хочу, чтобы кто-то отстаивал это дело. — Хавсер знал, что его глаза сейчас заблестели от нетерпения, знал, что многих раздражает его энтузиазм. Бакунин явно чувствовал себя не в своей тарелке, но Хавсер ничего не мог с собой поделать. — Мы — я подразумеваю не только себя, но и всех ученых, поставивших свои подписи под прошением, — мы нуждаемся в личности, которая довела бы это до Администратума. Чтобы нас заметили. Чтобы привлечь внимание тех, кто обладает влиянием и властью, чтобы организовать дело.
— При всем моем уважении…
— При всем моем уважении, сэр, я не хочу провести остаток своих дней подобно верному псу, сопровождая отряды Великого Крестового Похода и тщательно описывая их славные подвиги. Я хочу участвовать в более грандиозном процессе — в исследовании человеческих знаний. Мы должны определить границы имеющейся информации. Мы должны выявить пробелы и попытаться заполнить их или восстановить утраченные знания.
У Бакунина вырвался нервный смешок.
— Ни для кого не секрет, что мы когда-то знали, как изготовить вещи, которые сегодня недоступны для производства, — продолжил Хавсер. — Мы лишились великих достижений технологии, строительства, чудес физики. Мы забыли, как делать вещи, которые наши предки пять тысяч лет назад считали элементарными. Пять тысяч лет не такой уж большой срок. Человечество жило в Золотом веке, а сейчас мы роемся в пепле, стараясь собрать осколки. Всем известно, что в мрачный период Эры Раздора человечество утратило колоссальные сокровища. Но, сэр, вам известно, чего именно мы лишились?
— Нет.
— И мне тоже. Я даже не могу сказать приблизительно. И невозможно определить, с чего начать.
— Но простите, — возразил Бакунин. Он дрожал, как будто сидел на сквозняке. — Базы данных пополняются постоянно. Вот, скажем, только вчера я услышал, что у нас появились полные тексты еще трех пьес Шекспира!
Хавсер заглянул в глаза помощника.
— Ответьте мне на один вопрос, — сказал он. — Известно ли кому-нибудь, почему наступила Эра Раздора? И как мы дошли до того, что оказались во мраке Древней Ночи?

Хавсер проснулся с ощущением аромата листьев вурпу и услышал гул голосов в кулинархолле.
Вот только ничего этого не было.
Та встреча состоялась много лет назад и очень далеко отсюда. Просто он на мгновение отключился, и его посетили видения. Он вдохнул запах крови и смазки. Он почувствовал запахи плоти, грязи и крови.
От боли в изувеченном теле темнело в глазах. Может, Астартес — Медведь — введет ему какое-нибудь средство? Вряд ли. Его отношение к страданиям, похоже, сильно отличается от человеческого. Скорее всего, мозг в отчаянной попытке защититься в какой-то момент перестанет реагировать.
В кабине, вокруг металлических носилок, куда его уложили, было темно. Руки и ноги были пристегнуты. Полет все еще продолжался. Все судно вибрировало, гул двигателей ни на мгновение не умолкал, и время от времени их встряхивало из-за турбулентности.
Медведь появился из темноты и встал рядом с носилками, глядя на него сверху вниз. Он обрезал обгоревшие концы волос, а остальную гриву стянул сзади кожаным ремешком. Его продолговатое благородное лицо с высокими скулами, длинным носом и выступающим ртом напоминало рыло. Нет, не рыло — морду. Коричневые разводы татуировки подчеркивали очертания лица Медведя — втянутость щек, форму носа, скул и бровей. Кожа загрубела от ветра и потемнела. Его лицо казалось высеченным из куска твердой древесины, вроде тех, что украшают носы драккаров.
Он слегка наклонился над носилками, и Хавсер понял, что Астартес исследует его при помощи какого-то переносного прибора.
Медведь щелкнул выключателем и отложил устройство.
— Мы скоро доберемся, — сказал он. Переводчик вышнеземца поспешно выдал результат. — Там тебя будет ждать хирург, но сейчас мы в особом месте. Тебе это известно. Так что, если хочешь продолжать, пора начинать.
С этими словами он нагнулся и пальцами левой руки выдавил правый глаз вышнеземца.

Глава 3
ЭТТ

Демон по имени Медведь не только обеспечил ему спасение, но и принес с собой абсолютное смирение. Вышнеземцу больше не надо было бороться с холодом, чтобы остаться в сознании, или с болью, чтобы остаться в живых. Он расслабился и погрузился в забвение, словно обломок скалы в безмятежную тишину замерзающего моря. Его терзала боль. Она окружила его со всех сторон снежной бурей, такой жестокой, такой мощной и яростной, что он видел ее, видел даже ослепленным глазом.
Буря бушевала еще долго после того, как боль отступила.

Они приближались к особому месту, о котором говорил Медведь. Они летели в снежном вихре. Это был ужасный снежный шторм.
Или это белый шум? Разряды статики вместо снежинок? Неисправный пикт-канал? Побочный сигнал поврежденной аугментической оптики? Обычный пух, просто белые точки на фоне… На фоне черноты. Чернота, должно быть, реальная. Она такая плотная. Сплошная чернота. Если только это не слепота. У него поврежден глаз. И его отсутствие причиняет боль. Болит глазница, где был глаз.
Снег и статика, чернота и слепота; значения перепутались. Он теперь не в состоянии их различить. Температура тела резко упала. Боль разбавлена оцепенением. Вышнеземец сознавал, что уже давно потерял нить событий. Сознание отказывается работать стабильно. Он завис в отвратительной пропасти полуяви, в жалкой норе с подветренной стороны снежного заноса бесчувствия. Отделить воспоминания от лихорадочных сновидений невероятно трудно. Что он видит: белый шум на неисправном экране или летящий снег на фоне твердой черной скалы? Невозможно определить.
Он вообразил, что чернота — это гора позади летящего снега; слишком большая гора, чтобы быть горой, черный клык скалы, маячивший в снежной буре, такой высокий и широкий, что его невозможно охватить взглядом. Гора такая огромная, что сразу же заполнила поле зрения сверху и снизу, слева и справа. Сначала он подумал, что это чернота полярного неба, но нет, это была нерушимая прочность несущейся на него скалы.
Он облегченно вздохнул. Теперь, по крайней мере, можно отделить один фрагмент воспоминаний от сновидений. Гора, безусловно, приснилась ему.
Ни одна гора не могла быть настолько  огромной.

Его внесли из бури в теплую и надежно закрытую темноту глубокой пещеры. Там он еще некоторое время лежал и видел сны.
Вышнеземец спал долго.
Сначала его сны окрашивались болью от полученных ран и действием попадавших в кровь опиатов. Это были отдельные фрагменты, резкие и незавершенные, как кусочки головоломки или осколки разбитого зеркала, перемежаемые периодами бесчувствия. Они напоминали ему игру в регицид, соревнование между двумя опытными игроками. Медленные, осознанные движения, стратегически обоснованные, разделенные длинными прочерками созерцательного бездействия. Старую игровую доску украшала инкрустация из слоновой кости. Он чувствовал запах пыли, забившейся в уголки коробки. Рядом лежала небольшая игрушечная лошадь, сделанная из дерева. Он пил сок из красных яблок. Кто-то играл на клавире.
Но острые кромки его ментальных фрагментов сгладились, и сны стали более длинными и сложными. Он начал странствие сквозь эпические циклы сновидений. Они тянулись годами, насчитывали не одно поколение, он видел в них, как льды нарастают и снова тают, как твердеет, а потом снова возвращается к движению океан, как солнце, похожее на диск из кованой меди, проносится по безоблачному небу, мерцает, сверкает, становится ярче, как новая звезда, чтобы впоследствии потускнеть и превратиться в мертвый звездный уголек. День, ночь, день, ночь…
Во сне в сумраке тайной пещеры к нему приходили и садились рядом люди. Они говорили. Горел огонь. Он ощущал запах горящей копаловой смолы. Он не видел людей, зато видел их тени, отбрасываемые пламенем костра на стену пещеры. Они были нечеловеческими. На стене он видел тени голов зверей, а иногда ветвистые или одиночные рога. Человеческие тени с собачьими мордами садились и сопели. Ветвистые рога качались в ответ на речи других. Некоторые сгибались под тяжестью увесистых горбов, где был запасен на зиму жир. В конце концов он стал сомневаться, видит ли тени на стене или древние первобытные рисунки, нанесенные охрой и углем, которым изменчивое пламя костра придавало иллюзию движения.
Он старался вслушаться в долгое бормотание людей, но никак не мог сосредоточиться. Ему казалось, что стоит напрячься, и в этом непрерывном журчании он услышит все тайны и узнает все сказания с самого первого до самого последнего.
Порой сновидения поднимали вышнеземца и уносили его за пределы пещеры. Они возносили его на какой-то наблюдательный пункт, где над головой были только звезды, рассыпанные по синему бархату неба, а внизу освещенные солнцем земли, лоскутное одеяло миров, соединенных в единое целое, всех вселенных мироздания, словно нанесенных на мозаичную доску для большой игры. И на этой доске для него разыгрывались эпические сцены. Народы и империи, убеждения и расы, поднимающиеся, приходящие в упадок, воюющие и заключающие союзы. Он наблюдал за объединениями, истреблениями, реформациями, аннексиями, вторжениями и прогрессом. Все это он видел со своей высоты, с сиденья настолько ненадежного, что порой из страха упасть изо всех сил сжимал золотые подлокотники трона.
Иногда сновидения уводили его внутрь его собственного тела, в кровь, где на молекулярном уровне он наблюдал вселенную своего организма, словно разложенного на атомы, и перед ним до последнего завитка ДНК разворачивалась его сущность. Он ощущал, что его разбирают на части, как старые часы, и все части до малейшего органа подвергаются ремонту. Он чувствовал себя подопытным животным с распоротым животом, из которого, словно детали из часового механизма, поочередно вынимают все органы. Он чувствовал себя насекомым, наколотым на булавку и разложенным на стекле для дальнейшего изучения.
Когда сновидения возвращали его обратно в пещеру к бормочущим у костра териантропным теням, он зачастую чувствовал себя так, как будто его собрали в другом порядке. Если сравнивать со старыми часами, то его ходовой механизм был открыт и настроен заново, а некоторые части почищены, или модифицированы, или заменены. А потом заводную пружину, регулятор хода, зубчатую передачу и маятник и все крошечные рычаги и оси собрали в единый механизм, но в какой-то новой последовательности, а потом завинтили крышку, чтобы никто не мог увидеть произведенных в нем изменений.
Возвращаясь в пещеру, он размышлял о самой пещере. Теплая, безопасная, скрытая глубоко в толще черной горы, недоступная для бури. Но для чего его сюда принесли? Ради его собственной безопасности? Или его будут держать здесь только до тех пор, пока люди-тени у костра не проголодаются?

Но самыми странными и довольно редкими были сны о наиболее холодной и удаленной части пещеры, где с ним говорил голос.
Здесь темноту рассеивало холодное голубоватое свечение. Воздух пах стерильностью, словно скалы в сухом полярном высокогорье, где для образования льда слишком мало воды. Не было ни ласкового тепла костра, ни дружеского бормотания голосов, ни запаха горящей смолы. Конечности вышнеземца наливались тяжестью, словно он наглотался льда или вместо крови в венах потек холодный металл. Даже мысли становились медлительными и неповоротливыми. Он сопротивлялся этой арктической медлительности, опасаясь, что она затянет его в бессознательный сон и в смерть. Но самое большее, что ему удавалось, это слабая дрожь в отяжелевших членах.
— Лежи смирно!
Это были первые слова, произнесенные голосом. От неожиданности он замер.
— Лежи смирно! — повторил голос.
Голос был глубоким и безразличным, — шепот, в котором скрывалось могущество грома. Он даже не был похож на человеческий голос. Как будто звук смоделировали из протяжных блеющих нот старого сигнального рога. Каждый слог, каждый гласный звук казался каким-то низким вибрирующим шумом, только разной тональности.
— Лежи смирно. Прекрати дергаться и извиваться.
— Где я? — спросил вышнеземец.
— В темноте, — ответил голос.
Он звучал издалека, как сигнал бараньего рога с далекой скалы.
— Я не понимаю.
Некоторое время сохранялась тишина. Потом голос послышался снова, на этот раз прямо под правым ухом вышнеземца, словно говорящий обошел вокруг него.
— Тебе и не надо стараться понять темноту. Она не поддается пониманию. Она просто есть.
— Но что я здесь делаю?
Когда голос ответил, звук опять отдалился. Он превратился в рокот где-то впереди, словно в пустой пещере завывал ветер.
— Ты здесь, вот и все. Ты здесь для того, чтобы смотреть сны. Просто смотреть сны. Они помогают скоротать время. Смотри сны. И перестань дергаться и извиваться. Это мне мешает.
Вышнеземец колебался. Ему не понравился оттенок гнева в голосе.
— Мне здесь не нравится, — произнес он спустя некоторое время.
— Здесь никому из нас не нравится! — прогудел голос прямо у левого уха вышнеземца.
От неожиданности он испуганно вскрикнул. Голос не только стал громче и злее, в нем отчетливо прозвучало утробное рычание леопарда.
— Никому из нас здесь не нравится, — повторил голос немного спокойнее. — Никто не пришел сюда по доброй воле. Мы скучаем по теплу огня. Нам не хватает солнечного света. Мы пересмотрели все сны по сто, а то и по тысяче раз. Мы знаем их наизусть. Мы не выбирали темноту.
Он надолго замолчал.
— Темнота выбирает нас.
— Кто ты? — спросил вышнеземец.
— Меня звали Кормеком, — ответил голос. — Кормеком Додом.
— Как долго ты здесь пробыл, Кормек Дод?
Пауза, затем глухое ворчанье.
— Я не помню.
— А как долго здесь пробыл я?
— Я даже не знаю, кто ты такой, — ответил голос. — Лежи смирно, заткнись и не мешай мне.

Наконец вышнеземец проснулся. Он лежал все на тех же металлических носилках, к которым пристегнул его Медведь.
Носилки были к чему-то подвешены и слегка покачивались. Как только зрение сфокусировалось, он увидел над собой цепи, поднимающиеся с четырех углов носилок. Они соединялись центральным кольцом, и от него тянулась еще одна толстая цепь. Главная цепь, темная и маслянисто поблескивающая, терялась в мрачном сумраке обширного пространства наверху. Похоже, что это была пещера, но не та, где в его сновидениях вокруг костра бормотали звери-люди, и не та, где разливался холодный голубоватый свет.
Здесь было темно, но сумрак имел зеленоватый оттенок. Тем не менее он понял, что находится в помещении огромном, как неф собора или ангар космического корабля. И вряд ли это пещера, поскольку углы и плоскости были слишком ровными и пропорциональными.
Вышнеземец был лишен возможности повернуть голову или пошевелить конечностями, но он с облегчением отметил, что больше не страдает от боли.
Но облегчение быстро сменилось беспокойством, как только он оценил ситуацию: он в ловушке и связан, не в состоянии даже повернуть голову, не видит ничего, кроме темного пространства наверху. На сердце давила тупая тяжесть, и он чувствовал себя сонным и медлительным, как будто принял транквилизатор или таблетки от бессонницы. Он моргнул, пытаясь избавиться от ощущения песка в глазах. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы носилки перестали раскачиваться.
Из темноты под острым углом к основной цепи тянулся еще один конец, и по его ритмичному подергиванию стало ясно, что носилки поднимают к своду. На невидимом блоке наверху равномерно позвякивали звенья.
Подъем прекратился. Носилки ненадолго остановились, а затем резко дернулись влево и при этом начали вращаться. Наконец цепь стала рывками опускаться, и в такт ей подрагивали все четыре цепочки по углам носилок.
Вышнеземец запаниковал. Он натянул ременные крепления. Но они не поддавались, а он не хотел потревожить свои раны.
После целой серии рывков носилки опустились и встали на какую-то подставку или платформу. Со всех сторон к ним бросились люди, спешащие их поддержать и закрепить.
Едва вышнеземец увидел их лица, его тревога переросла в ужас.
Они были одеты в балахоны из грубой ткани, наброшенные на облегающие, странного покроя комбинезоны, сшитые из коричневой кожи — из тщательно выделанных кусочков, выкроенных, вышитых или разрисованных таким образом, что в целом получалась анатомическая схема человеческой мускулатуры, где просматривалась и стена мышц вокруг ребер, и сухожилия рук, и связки шеи.
Лица закрывали черепа животных, служившие своего рода масками из кости. Над побелевшими черепами поднимались короткие изогнутые рожки. У некоторых имелось только по одному рогу в центре. И глядящие из-под черепов глаза тоже не были человеческими. Это были желтые с черными точками-зрачками глаза волков, светящиеся собственным светом.
Он хотел закричать, чтобы они убирались, но горло пересохло, как будто он не разговаривал целое столетие. Вышнеземец закашлялся, ощущая растущую в груди панику. Костяные маски, озадаченные его гримасами, собрались вокруг. Все они улыбались идиотскими ухмылками черепов, но блестевшие в прорезях глаза не сулили ничего хорошего. Желтые огоньки говорили о злобном хищническом интеллекте.
— Убирайтесь от меня! — Он наконец вернул себе голос, вытащив его из пыльной и ржавой глубины глотки. — Назад!
Черепа и не подумали подчиниться. Наоборот, они подошли ближе. Руки, закрытые странными коричневыми кожаными перчатками, протянулись, чтобы закрыть ему рот. На некоторых было всего по два или три пальца. На многих имелись прибылые пальцы.
Вышнеземец в панике начал рваться и извиваться в своих путах. Он больше не тревожился о том, что могут порваться швы, или открыться раны, или сместиться сломанные кости.
Что-то порвалось. Он ощутил щелчок, решил, что сломал ребро или порвал сухожилие, и приготовился к вспышке ослепительной боли.
Это был ремень на правой руке. Он сумел вырвать его из защелки, которая крепила ремень к раме носилок.
Вышнеземец замахнулся освободившейся рукой и почувствовал, как костяшки пальцев соприкоснулись с твердыми гранями маски-черепа. Существо злобно тявкнуло. Он вскрикнул и снова ударил, а потом вцепился в пряжку ремней, удерживающих шею, и разомкнул путы. Освободив шею, он сумел приподнять плечи и выскользнуть из-под ремня, мешающего повернуть голову. Он сел и нагнулся к левому запястью. На правой руке еще болтался обрывок кожаного ремня с лохмотьями кожи, порванной у самой пряжки.
Черепа бросились на него всем скопом, стараясь уложить. Незакрепленные носилки бешено завертелись. Вышнеземец не сдавался, несмотря на то что его ноги все еще были связаны. Он молотил кулаками и проклинал своих врагов на низком готике, турецком, хорватском и сиблемическом наречии. Они в ответ что-то бормотали и отчаянно пытались повалить его и снова связать.
Он освободил правую ногу. Согнул ее, а потом выпрямил со всей силой, которую смог собрать. Удар пришелся в грудь одному из существ, и вышнеземец не без удовольствия проследил за тем, как тот отлетел настолько резко, что свалил двух своих сородичей.
Наконец и левая нога была свободна. От его резкого рывка носилки сильно качнулись, и вышнеземец вывалился, упав на десяток черепов, пытавшихся удержать его на месте. Он неистово замахал кулаками. Вышнеземца никогда не учили драться, да ему и не приходилось этого делать, но, поддавшись ужасу и повинуясь инстинкту выживания, он понял, что в этом нет ничего сложного. Размахиваешь кулаками. Если кулаки во что-то попали, значит, ты нанес противникам ущерб. Они отлетают назад, воют и тявкают от боли. Если повезет, они падают. Вышнеземец молотил кулаками как сумасшедший. Он пинал врагов. Отталкивал их от себя. Одного отшвырнул так сильно, что тот ударился о гранитную платформу и расколол череп-маску.
Вышнеземец поднялся во весь рост. Черепа окружили его, но держались осторожнее. У некоторых от его увесистых ударов уже вспухли гематомы. Он зарычал на них, затопал ногами и угрожающе замахал руками, словно пытался вспугнуть стаю птиц. Черепа немного подались назад.
Вышнеземец воспользовался моментом и огляделся.
Он стоял на платформе из темного гранита, на полке, вырубленной в толще скалы. За его спиной на цепях покачивались носилки. Левый край платформы обрамляли продолговатые гранитные блоки, словно устойчивые катафалки, на которые можно было поставить такие же носилки. Наверху покачивались еще четыре или пять блоков с цепями различной длины.
Справа платформа нависала над пропастью. Стена отвесно уходила в темноту, откуда пахло влажными камнями и центром мира. Пропасть оказалась прямоугольной в сечении шахтой, стены которой, как и платформа, были вырублены в однородной скале. Шахта уходила вниз прямоугольными продолговатыми уступами, подобно слоям пирога или кубическим уровням монолитного карьера. Ее стены выглядели так, как будто над ними поработали боковой стороной гигантского зубила.
Колоссальный зал поражал своим величием, его циклопические стены, вырубленные, как и в шахте, были слишком ровными и прямыми, чтобы иметь естественное происхождение, но недостаточно гладкими и однородными, чтобы предполагать единовременную постройку. Трудолюбивые каменщики и горные инженеры, вероятно, сооружали эту шахту на протяжении нескольких десятков лет, а то и веков, освобождая зараз один или два уровня, увеличивая пространство прямоугольных участков, поднимая блоки и оставляя на гигантских стенах линии залегания породы. Даже только из-за веса поднимаемых глыб каждая фаза, несомненно, требовала чудовищных усилий. По прямоугольным выступам можно было определить объем каменных блоков. В сердце огромной горы образовалась пустота тоже размером с гору.
Платформу и часть шахты освещало холодное зеленоватое сияние. Между горизонтальными слоями на стенах виднелись следы водных потоков и пятна водорослей. Высоту свода вышнеземцу определить не удалось, поскольку потолок терялся в темноте.
Он сделал шаг назад, и собравшиеся вокруг черепа подошли ближе. Каждый производимый ими звук в огромном зале превращался в раскатистый колокольный звон. Он старался двигаться так, чтобы между ним и черепами все время оставались катафалки. А черепа кружили между блоками, стараясь зайти сбоку. Вышнеземец заметил, что катафалки, хотя и вырубленные из камня, были снабжены металлическими пластинами. В них виднелись вентиляционные отверстия, индикаторные лампочки и панели управления явно терранского происхождения. Из пластин выходили усиленные металлические трубы, которые исчезали в отверстиях платформы. В этом примитивно вырубленном пространстве имелась техника, огромное количество техники, по большей части скрытой.
Черепа снова попытались на него наброситься. Вышнеземец отпрянул назад, к носилкам. Ухватившись за металлическую раму, он сильно толкнул носилки навстречу черепам. Они отскочили, а он повторил прием, не давая им подойти ближе. На раме еще болтались обрывки ремней, закрепленные в зажимах. Он-то считал, что просто выдернул их из креплений, как ремень на правой руке, все еще свисавший с нее, а оказалось, что он разорвал путы. Кожаные ремни, подшитые вощеным полотном, были разорваны рядом со швами. Он сумел буквально вырваться из оков.
Это открытие его озадачило. Ведь он был ранен и сильно ослабел, не так ли? Но он не чувствовал себя раненым и слабым. Вышнеземец опустил взгляд на свое тело. Никаких повреждений. Босые ноги. Чистые и розовые. На правом запястье болтается застегнутый ремень. На нем облегающий темно-серый костюм, усиленный в местах главных органов, наподобие тех комбинезонов, что надеваются под пустотную броню. Костюм плотно прилегает к телу, словно сделан специально для него. Под ним просматривается стройная и на удивление мускулистая фигура. Это совсем не то изношенное и повидавшее виды восьмидесятитрехлетнее тело, которое он видел в последний раз. Никакой скованности в суставах, ни намечающегося животика от излишков выпитого за долгие годы амасека.
Нет и аугментического имплантата, приобретенного после того дня в Осетии.
— Что за черт?.. — выдохнул вышнеземец.
Черепа, заметив его растерянность, снова ринулись вперед.
Он изо всех сил метнул в них носилки. Металлический бортик угодил в грудь одному из них и едва не опрокинул его на спину. Краем глаза он увидел, как по платформе прокатился треснувший череп-маска с оборванным ремешком. Другой череп схватил противоположный край рамы и попытался вырвать носилки из его рук. Вышнеземец отчаянно крикнул, разбудив эхо в огромном зале, и рванул раму на себя. Череп, не желавший отпускать бортик, потерял равновесие и едва не упал.
Вышнеземец подтащил носилки к себе, а потом сильно толкнул. Они завертелись, как крученый мяч, сбили с ног одного и отскочили ко второму, столкнув его с края платформы в пропасть.
Череп умудрился зацепиться руками за край и отчаянно вцепился в гранитную поверхность. Но под собственной тяжестью стал сползать вниз. Остальные черепа бросились к нему на помощь и успели схватить за руки и рукава.
Пока они спасали своего сородича, вышнеземец бросился наутек.
Он стремительно выбежал из зала и зашлепал босыми ногами по холодному каменному полу. Миновав широкую арку, он оказался в широком коридоре, где вполне мог пролететь грузовой вертолет. Вездесущее зеленое сияние создавало иллюзорное освещение. От него в разные стороны разбегались тени.
После примитивно отделанного зала и такого же коридора он очутился в изысканно убранном помещении. Каменные стены были выровнены и отполированы до тусклого блеска, напоминавшего потемневший лед в разгар суровой зимы. Пол каменный. Потолок, углы между полом и стенами и грани пересекающихся арок были отделаны блестящими брусками и рейками кремового цвета, похожими на светлое лакированное дерево.
Большая часть деревянных украшений были массивными, чуть ли не в три ствола, и с острыми гранями, но кое-где детали были искусно выгнуты и образовывали арки и закругленные ребра стен.
Это сумрачное место внезапно вызвало яркие и отчетливые воспоминания. Залы напомнили ему о ларцах с иконами, которые он когда-то обнаружил в бункерах под эпицентром нанотического ядерного взрыва на окраине Зинцирли в федеративном Ислахие. Они напомнили и о гадуаренских ковчегах, в которых хранились украшенные гравировкой молниевые камни, и шкатулку ректора Уве с драгоценным набором для игры в регицид. И об элегантных, выстеленных шелком коробочках с медалями Даумарл, и об осетинских молельных шкатулках, искусно сделанных из серого сланца, в рамках слоновой кости. Да, точно. Листы золота, прикрепленные на каркас из дерева и резной кости, такие древние и бесценные. Светлые столбы и колонны вокруг него как будто сделаны из кости. В них угадывается едва заметное золотистое сияние, и кажется, словно они теплые на ощупь. Вышнеземцу на миг показалось, что он сам попал в осетинскую шкатулку из сланца и слоновой кости, как будто был древним сокровищем, обрезком ногтя или прядью волос святого, ветхим пергаментом, дорогим подарком.
Он пустился дальше, стараясь прислушиваться на случай погони. Но единственными звуками было шлепанье его босых ног и далекие вздохи ветра, гулявшего по пустынным залам. Из-за сквозняка ему представился высокий замок, где остались незакрытые ставни, и ветер проник в безлюдные холлы.
Он на мгновение остановился. Слева явственно ощущался поток воздуха.
А потом послышалось негромкое постукивание. Клацанье. Он не мог определить, с какой стороны оно доносится. Как будто тиканье часов, но быстрее, словно учащенное сердцебиение.
Не сразу, но он понял, что это такое.
Некое существо двигалось по каменному полу где-то недалеко от него. Это четвероногое существо, на мягких лапах, следует целеустремленно, но не бегом. И у него на лапах когти, но не втягиваемые, как у кошачьих, а собачьи, постоянно выступающие когти, которые и постукивают по камням при каждом шаге.
Он снова пустился бегом. Под высокой сквозной аркой коридор расширился, и впереди показалась длинная лестница. Ровные прямоугольные ступени тоже были высечены в цельной скале. После первого десятка шагов открылся поворот на винтовую лестницу. Высота и глубина ступеней в два-три раза превышала обычные размеры. Эта лестница была построена для настоящих гигантов.
Постукивание когтей по полу стало намного ближе, и он начал поспешно карабкаться по ступеням. Таинственный зеленоватый полумрак рождал странные тени. Его собственная тень беспокойно маячила сбоку, напоминая силуэты зверей-людей в пещере сновидений. На изогнутой стене тень головы была так похожа на звериную, что он остановился и ощупал лицо, желая убедиться, что не проснулся с рылом или мордой.
Пальцы прошлись по гладкой коже знакомого человеческого лица с остатками усов и бородки.
А потом он обнаружил, что видит только одним глазом.
Последнее, что он помнил, это пальцы Медведя, выдавливающие его правый глаз. Боль не была острой, но ее оказалось достаточно, чтобы он впал в беспамятство.
Тем не менее он мог смотреть именно правым глазом. Это правый глаз реагировал на холодное зеленоватое свечение. Левый глаз регистрировал непроницаемую темноту.
Перестук когтей стал еще ближе, теперь звук раздавался чуть ли не у основания лестницы. Он снова стал карабкаться наверх. Оглядываясь, он видел, как извиваются и меняются тени на лестнице внизу. Тени переламывались на краях ступеней и падали на плоскость расходящейся геометрической диаграммой, словно тонкие фрагменты гигантской спиральной раковины или секции замысловатой шкалы астролябии.
Тик, тик, тик — каждая секунда, каждый шаг, каждая ступенька, каждый поворот, каждое деление.
Внизу появилась новая тень. Она растеклась по наружной стене гигантской винтовой лестницы, отбрасываемая поднимающимся существом, которого он пока еще не мог видеть.
Силуэт был собачьим. Голова опущена, а уши настороженно подняты вперед. Покрытая густой шерстью спина выгнута и напряжена. Передние лапы с гипнотизирующей равномерностью поднимаются на ступени. Цоканье когтей замедлилось.
— Я тебя не боюсь! — закричал он. — На Фенрисе нет волков!
В ответ ему раздался утробный горловой рык, вызвавший приступ почти животного ужаса. Он развернулся и бросился бежать, но оступился и тяжело упал. Сзади его схватило что-то очень сильное. Он представил, как челюсти смыкаются на спине, и закричал.
Мощная хватка заставила его перевернуться на ступенях. Над ним стоял гигант, но это был человек, а не волк.
Он мог видеть только лицо, полностью закрытое маской из лакированной кожи. Маска представляла собой частично лицо человека, частично — морду демона-волка и была сделана так же искусно, как и костюмы черепов. Лоскуты кожи, связанные или сшитые, окружали глазницы и образовывали тяжелые веки. Подобно обнаженным сухожилиям, они покрывали щеки и подбородок, охватывали горло, имитировали длинные усы и клиновидную бороду. Видневшиеся из-под маски глаза блестели золотом, окружавшим черные точки зрачков.
Во рту сверкали клыки.
— Что ты здесь делаешь? — пророкотал гигант. — Тебе здесь быть не положено. Как ты сюда попал?
— Я не понимаю, — испуганно пролепетал вышнеземец.
— Как тебя зовут? — спросил гигант.
Частицы разума еще оставались в голове вышнеземца.
— Ахмад Ибн Русте, — ответил он.

Гигант схватил его за плечо и потащил до самого конца лестницы. Вышнеземец барахтался, пытаясь подняться, но его ноги соскальзывали и спотыкались на ступенях, как у малого ребенка, которого тащит за собой взрослый мужчина. На плече гиганта висела пушистая черная шкура, а его жилистое тело закрывал кожаный комбинезон. Строение и мощь этой фигуры не оставляли сомнений.
— Ты Астартес, — отважился заговорить вышнеземец, увлекаемый гигантом.
— Что?
— Я сказал, что ты Астартес…
— Конечно Астартес! — рыкнул в ответ гигант.
— А у тебя есть имя?
— Конечно есть!
— К-к-какое же?
— Заткнись, или я перережу тебе глотку, вот какое! Подойдет?

Вскоре они добрались до лестничной площадки, откуда открывался проход в обширный зал с низким потолком. Вышнеземец ощутил тепло огня. В левом глазу неожиданно восстановилось зрение. Он видел впереди огненные отблески. Этого оказалось достаточно, чтобы различать очертания предметов, которые правым глазом передавались облитыми холодным зеленоватым сиянием.
Гигант проволок его через каменную арку.
Круглый зал в диаметре имел не меньше тридцати метров. Отдельные секции пола из полированной кости или светлого дерева были уложены настолько плотно, что он казался цельным диском. На широких круглых платформах из серого камня, выступавших над полом примерно на метр, стояли три возвышения наподобие пьедесталов. Каждый пьедестал был высечен из камня и отполирован. В центре каждого имелось углубление, где весело потрескивал огонь, распространявший по залу волны нагретого воздуха. С низкого сводчатого потолка над очагами свисали конические железные колпаки, отводящие дым.
Левому глазу зал представлялся в ярком зеленом освещении, а разгоревшийся огонь казался белым. Правый глаз видел помещение, окутанное красноватым полумраком, с золотистыми отблесками пламени. На противоположной от двери стороне, где сводчатый потолок встречался с низкой стеной, имелись узкие горизонтальные проемы, очень похожие на артиллерийские бойницы. Широкие откосы вокруг проемов свидетельствовали о неимоверной толщине стен.
В зале находились люди. Точно такие же гиганты в шкурах и кожаных одеждах, как и тот, что притащил за собой вышнеземца.
Все они сидели на плоской поверхности ближайшего возвышения, беспечно прихлебывали из серебряных кубков и играли костяными фигурами на лежащих рядом деревянных досках. Похоже было, что гигант, сидевший скрестив ноги ближе всех к выходу, играл сразу на трех досках против своих товарищей.
Они подняли головы, и на вышнеземца глянули еще четыре кожаные маски демонов, четыре пары желтых глаз, отражающих огонь. Отблеск в правом глазу, видевшем все в зеленоватом сиянии, оказался ярче.
— Трунк, что ты нашел? — спросил один.
— На ступенях ордена я обнаружил Ахмада Ибн Русте, вот что, — ответил державший его гигант.
Двое мужчин у костра насмешливо фыркнули, третий постучал пальцем по виску, намекая на откровенную глупость.
— А кто такой этот Ахмад Ибн Русте? — снова задал вопрос первый.
На его плече красовалась красновато-коричневая шкура, а длинные волнистые волосы, затвердевшие от воска или лака, сзади выбивались из-под маски, изгибаясь, словно атакующая змея.
— Неужели ты не помнишь?! — воскликнул гигант. — Неужели не помнишь, Вар?
Гигант нажал на плечо вышнеземца, и тот был вынужден опуститься на колени. Пол оказался теплым на ощупь, как слоновая кость.
— Я помню, Трунк, как ты нес чепуху вчера вечером, — ответил Вар с волосяной змеей на затылке. — И за день до этого, и еще раньше. И у меня в голове все смешалось.
— Вот как? Тогда укуси мой волосатый зад.
Люди на возвышении разразились хохотом, не смеялся только тот, кто сидел скрестив ноги.
— Я помню, — сказал он.
Его голос напомнил скрежет отличного стального клинка о точильный камень. Все остальные тотчас умолкли.
— В самом деле помнишь? — спросил Трунк.
Человек со скрещенными ногами кивнул. У него была самая замысловатая маска. На щеках и на лбу переплетались фигурки и спиральные линии, а широкие плечи прикрывали сразу две шкуры — угольно-черная и белая.
— Да. И ты, Варангр, тоже вспомнил бы его, если бы задумался хоть на минуту.
— Ты так думаешь? — неуверенно переспросил человек с волосяной змеей.
— Наверняка. Это был Гедрат. Старый ярл Тра. Вспоминаешь?
Вар кивнул. Изогнутый пучок волос поднялся и опустился, словно рычаг ручной помпы.
— Точно, Скарси, я вспомнил. Вспомнил!
— Отлично, — сказал мужчина в черной и белой шкуре, а затем открытой ладонью отвесил Вару оплеуху, которая по силе могла сравниться с ударом копра, забивающего сваю.
— Я понял свою ошибку и постараюсь ее исправить, — пробормотал Вар.
Человек в двух шкурах выпрямил ноги, соскользнул с возвышения и встал во весь рост.
— Что мы с ним будем делать, Скарси? — спросил Трунк.
— Ну, может, мы его съедим?
Он посмотрел на коленопреклоненного вышнеземца.
— Я пошутил, — добавил он.
— Мне кажется, ему не смешно, Скарси, — заметил один из сидевших на возвышении.
Человек в черной и белой шкуре ткнул пальцем в Трунка:
— Ты пойдешь и выяснишь, почему он проснулся.
— Хорошо, Скарси, — кивнул Трунк.
Палец Скарси переместился на Варангра.
— Вар? А ты отыщешь годи. Приведи его сюда. Он знает, что нужно делать.
Вар кивнул, снова качнув волосяной змеей.
Скарси обернулся к двум оставшимся:
— А вы двое пойдете и… Просто идите. Мы закончим партию позже.
Двое мужчин спрыгнули на пол и следом за Варом и Трунком направились к выходу.
— Все из-за того, что ты проигрывал, Скарси, — со смехом заметил один из них, проходя мимо.
— А ты забавно выглядел бы с доской для хнефтафла в заднице, — парировал Скарси.
Мужчины снова расхохотались.
Когда все четверо скрылись за аркой, Скарси повернулся к вышнеземцу, присел перед ним на корточки и оперся локтями о колени. Склонив закрытую маской голову набок, он разглядывал стоявшего перед ним на коленях человека.
— Так, значит, ты Ибн Русте?
Вышнеземец замешкался с ответом.
— В тебе есть голос? — спросил Скарси. — Или дело в моих словах? — Он постучал пальцами по губам плотно прилегающей к лицу маски. — В словах? Да? Тебе нужен переводчик? Переводчик?
Вышнеземец поднял руку к груди, но тотчас вспомнил, что его собственная одежда давно исчезла.
— Я потерял переводящее устройство, — ответил он. — Не знаю, куда оно делось. Но я понимаю тебя. Не знаю как, но понимаю. Чем ты пользуешься?
Скарси пожал плечами:
— Словами.
— Каким языком?
— А! Мы называем его ювик. Язык для очага. Может, будет лучше, если я буду говорить на низком готике?
— Ты сразу перешел на него? — спросил вышнеземец.
— С ювика на готик? Да.
Вышнеземец озадаченно покачал головой.
— Я заметил, что произношение немного изменилось, — сказал он. — Но слова остались теми же.
— А тебе известно, что ты отвечаешь мне на ювике? — спросил Скарси.
Вышнеземец растерялся. Он сглотнул.
— До вчерашнего дня я не мог разговаривать на ювике, — признался он.
— Вот что значит хорошо выспаться, — усмехнулся Скарси и поднялся. — Вставай и пойдем присядем, — сказал он, показав на возвышение, где до этого шла игра между четырьмя Астартес.
Вышнеземец встал с коленей и последовал за ним.
— Вы ведь Космические Волки, не так ли?
Его слова удивили Скарси.
— О! А это уже не ювик. Космические Волки? Ха! Мы не пользуемся этим названием.
— А как же вы себя называете?
— Влка Фенрика, если говорить официально. Или просто Стая.
Сдвинув в сторону одну из деревянных досок, он жестом пригласил вышнеземца присесть на широком каменном выступе. В углублении потрескивали и плевались искрами дрова, и вышнеземец почувствовал, как припекает левый бок.
— А ты — Скарси? — спросил он. — Это твое имя?
Скарси кивнул и отхлебнул темную жидкость из серебряного кубка.
— Верно. Амлоди Скарссен Скарссенссон, ярл Фиф.
— Ты в некотором роде лорд?
— Да. В некотором роде. — Он явно улыбнулся под маской.
— А что означает ярл Фиф? Что это за наречие?
Скарси взял с доски одну из фигурок и стал рассеянно вертеть ее между пальцами.
— Это вурген.
— Вурген?
— Ты задаешь слишком много вопросов.
— Да. Много вопросов. Ради этого я и оказался здесь.
Скарси кивнул и поставил фигурку обратно на доску.
— Ради этого ты оказался здесь? Чтобы задавать вопросы? Я мог бы назвать много других причин, чтобы посетить это место. — Он посмотрел на вышнеземца. — А где это «здесь», Ахмад Ибн Русте?
— Фенрис. Крепость Шестого легиона Астартес, называемых, прости, Космическими Волками. Крепость известна под названием Клык. Я прав?
— Верно. Но только идиот называет крепость Клыком.
— А как ее называют люди, если они не идиоты?
— Этт, — сказал Скарси.
— Этт? Просто Этт?
— Да.
— Это означает дом клана или очаг? Или… логово?
— Да, да, да.
— Мои вопросы раздражают тебя, Амлоди Скарссен Скарссенссон?
— Еще как раздражают, — проворчал Скарси.
— Это полезно знать, — кивнул вышнеземец.
— Зачем? — поинтересовался Скарси.
— Если уж я сюда попал, то я буду задавать вопросы, и лучше сразу узнать, сколько вопросов можно задать за один раз. Я не хочу разозлить Влка Фенрика до такой степени, чтобы они решили меня съесть.
Скарси пожал плечами и скрестил ноги.
— Никто не собирается тебя за это есть.
— Знаю. Я просто пошутил.
— А я не шутил, — сказал Скарси. — Но ты под защитой Огвая, и только он решает, кто и когда тебя съест.
Вышнеземец помолчал. Тепло костра вдруг слишком сильно стало жечь его лицо и шею. Он сглотнул.
— Влка Фенрика… Значит, вы способны на каннибализм, не так ли?
— Мы способны на все. И в этом наша суть.
Вышнеземец соскользнул с возвышения на пол. Он не смог бы сказать, пытался ли он отойти подальше от лорда Астартес или от разгоревшегося очага. Ему просто захотелось встать и пройтись.
— И кто… Кто же такой Огвай, имеющий власть над моей жизнью?
Скарси сделал еще глоток из своего кубка.
— Огвай Огвай Хельмшрот, ярл Тра.
— Недавно я слышал, как кто-то называл Гедрата ярлом Тра.
— Он и был им, — подтвердил Скарси. — Но теперь Гедрат спит на багряном снегу, и поэтому Ог стал ярлом. Но Ог должен уважать все решения Гедрата. Например, взять тебя под свою защиту.
Вышнеземец, скрестив руки на груди, прошелся по комнате.
— Итак, ярл. Мы выяснили, что это означает лорд. А тра и фиф? Это числа?
— Угу, — кивнул Скарси. — Три и пять. Онн, тва, тра, фор, фиф, сеск, сузз, фор-тва, тра-тра, декк.
— Значит, ты лорд пятой, а этот Огвай лорд третьей? Пятая и третья… что? Банды? Дивизии? Отделения?
— Роты. Мы называем их ротами.
— И это уже на… вургене?
— Да, это вурген. Ювик для очага, а вурген — это язык сражений.
— Специальный язык для сражений? Боевой язык?
Скарси раздраженно махнул рукой:
— Можешь называть его, как тебе хочется.
— У вас есть язык для сражений и язык для тех случаев, когда вы не сражаетесь?
— Фенрис хьольда! Твои вопросы никогда не кончатся!
— Всегда есть что-то, что можно узнать, — сказал вышнеземец. — Всегда можно чему-то научиться.
— Наверное. Есть еще такое понятие, как слишком много.
Последнее замечание было произнесено новым голосом. За спиной вышнеземца в зал неслышно, словно первый снег, вошел еще один Астартес. Следом за ним в проеме показался Варангр.
По внешнему виду новоприбывший не отличался от своих сородичей и был одет в такой же сшитый из лоскутков кожи костюм, как и все, кого видел вышнеземец. Но на нем не было маски.
Череп его был чисто выбрит, а борода, густо навощенная и заплетенная в косичку, поднималась над подбородком. Голову прикрывала шапочка из мягкой кожи, а обветренное лицо украшали немного поблекшие линии и точки татуировки. Как и у всех Влка Фенрика, с которыми повстречался вышнеземец, глаза незнакомца отливали золотом вокруг черных зрачков, а лицо в области носа и рта заметно выступало вперед наподобие звериной морды. Как только он открыл рот, чтобы заговорить, вышнеземец понял, что скрывает удлиненная челюсть. Зубы незнакомца ничем не уступали зубам взрослого волка. Особенно невероятно длинные клыки.
— Есть такое понятие, как слишком много, — повторил незнакомец.
— Точно! — воскликнул Скарси и встал. — Слишком много! Как раз об этом я и говорил! Объясни ему, что это значит, годи! А еще лучше, попытайся ответить на его нескончаемые вопросы.
— Если сумею. — Новоприбывший повернулся к вышнеземцу. — Каков же твой следующий вопрос?
Вышнеземец постарался стойко выдержать его взгляд.
— Что означает эта фраза: слишком много?
— Даже знание имеет свои пределы. Есть грань, за которой оно небезопасно.
— Разве возможно узнать слишком много? — удивился вышнеземец.
— Именно это я и сказал.
— Я не согласен.
Новоприбывший едва заметно улыбнулся:
— Конечно. Это меня нисколько не удивляет.
— У тебя есть имя? — спросил вышнеземец.
— У нас всех есть имена. У некоторых даже не одно. Мое имя звучит так: Охтхере Вюрдмастер. Я рунный жрец Амлоди Скарссен Скарссенссона. Следующий вопрос?
— Кто такой рунный жрец?
— А как ты сам думаешь?
— Шаман. Тот, кто проводит ритуалы.
— Костяная трещотка. Языческий колдун. Тебе едва удается скрыть нотки высокомерия в голосе.
— Нет, я не хотел никого оскорбить, — поспешно возразил вышнеземец.
Губы годи скривились в неприязненной усмешке.
— Задавай следующий вопрос.
Вышнеземец нерешительно помедлил.
— А как умер Гедрат, ярл Тра?
— Так, как умираем мы все, — сказал ему Скарси. — На покрасневшем снегу.
— Должно быть, это произошло неожиданно. В последние несколько дней.
Скарси посмотрел на рунного жреца:
— Это произошло довольно давно.
— Но Гедрат взял меня под свою защиту, и это обязательство перешло к Огваю. А Огвай, должно быть, заменил его в течение прошлой недели. Что? Почему вы так странно на меня смотрите?
— Ты основываешь свое заключение на неверных предпосылках, — сказал Охтхере Вюрдмастер.
— В самом деле?
— Да, — кивнул жрец. — Ты пробыл здесь девятнадцать лет.

Глава 4
СКАЛЬД

Хавсеру присудили награду Даумарл. Когда решение было объявлено, он почувствовал себя опустошенным и растерянным.
— Я же ничего не сделал, — сказал он своим коллегам.
Сначала был составлен целый список достойных кандидатов, но к концу он сократился до двух имен: Хавсера и специалиста по нейропластичности, который сумел искоренить три вида наномнемонической чумы, поразившей иберо-латинскую Зюд Мерику.
— Он совершил нечто значительное, а я ничего не сделал, — сетовал Хавсер, когда об этом узнал.
— Разве ты не хочешь получить награду? — спросил Василий. — Я слышал, медаль довольно красивая.
Она на самом деле была красива. Золотая медаль размером с карманные часы, заключенная в витрианскую рамку, покоилась в элегантной шкатулке, выстланной пурпурным шелком. В свидетельстве имелись гололитические гербы Атлантической легислатуры и Гегемонии, а также генетические печати трех членов Объединительного Совета. Благодарственный текст начинался словами: «Касперу Ансбаху Хавсеру за неустанные усилия по описанию и реализации Объединения Терры…»
Вскоре после награждения Хавсер понял, что все это было сделано по политическим мотивам, к которым он питал стойкое отвращение, но не стал возражать, поскольку в данной ситуации политика служила интересам Консерватория.
Вручение награды состоялось на ужине, устроенном в Каркоме на Атлантических платформах, вскоре после семидесятипятилетия Хавсера. Время церемонии было рассчитано так, чтобы оно совпало с проведением Средилантического конклава, посвященного тридцатилетнему юбилею Консерватория.
Хавсер с трудом выдержал торжество. Весь вечер он просидел, прижимая к груди небольшую элегантную шкатулку и ожидая, когда же иссякнут бесконечные выступления. Из всех заслуженных и влиятельных людей, посетивших ужин в тот летний вечер, наибольшим уважением пользовался Гиро Эмантин. На тот момент Эмантин был уже префект-секретарем одного из старейших членов Объединительного Совета и по общему мнению должен был занять в этой организации первое же освободившееся место. Он был стар и, по слухам, перенес уже третью процедуру омоложения. Его сопровождала молодая, очень красивая и удивительно молчаливая женщина. Хавсер не мог определить, была ли она дочерью Эмантина, банальной статусной женой или сиделкой.
Благодаря своему высокому положению, Эмантин занял место по правую руку от канцлера Атлантика (хотя Хавсер, несмотря на то что был почетным гостем, сидел через три кресла слева, между промышленным кибернетиком и председателем одного из орбитальных банковских домов). Когда настала его очередь произносить речь, Эмантин, по-видимому, с трудом вспомнил, кто такой Хавсер, поскольку стал рассказывать о «долгой дружбе» и «тесном сотрудничестве» на протяжении «многих лет с тех пор, как Кас впервые заговорил о необходимости учреждения Консерватория».
— За тридцать лет я встречался с ним не больше трех раз, — прошептал Хавсер Василию.
— Заткнись и продолжай улыбаться, — прошипел ему в ответ Василий.
— Но ничего этого не было.
— Заткнись.
— Ты думаешь, что он под воздействием каких-то сильных лекарств?
— Ох, Кас! Замолчи! — Василий нагнулся к самому уху Хавсера. — Так всегда делается. Кроме того, он хорошо говорит о Консерватории. Да, его помощник передал мне, что Эмантин хочет с тобой встретиться после ужина.
Когда ужин закончился, Василий проводил Хавсера в резиденцию канцлера на Марсианской Башне.
— Как красив этот город, — заметил Хавсер, выходя на террасу.
К концу ужина, перед ответной речью, он выпил пару бокалов амасека, а потом началось чествование, и теперь он пребывал в мечтательной задумчивости.
Василий терпеливо дожидался того момента, когда Хавсер остановится, чтобы полюбоваться открывающимся видом. С террасы можно было увидеть весь Карком и лежащее за ним плато. Девятикилометровая поверхность метрополии сверкала и переливалась в лучах заходящего солнца. Город закрыл древний мертвый океан, подобно слою пакового льда. В воздухе, словно стайки рифовых рыб, серебрились многочисленные корабли.
— Удивительно, что человек смог такое построить, — сказал Хавсер. — Не говоря уж о том, чтобы трижды повторить свое творение.
— А ты не считаешь, что человеку не стоило подвергать свое творение ядерной бомбардировке? — спросил Василий.
Хавсер взглянул на своего агента. Василий был чудовищно молод, немногим старше двадцати пяти лет.
— Исаак Василий, у тебя нет души.
— Но как раз из-за этого ты взял меня на работу, — напомнил агент. — Я не позволяю чувствам повлиять на эффективность.
— Именно.
— Кроме того, тот факт, что Атлантические платформы дважды были уничтожены и восстановлены, по-моему, символизирует работу Консерватория. Нет ничего такого, что нельзя было бы восстановить и реставрировать. Ничего невозможного.
Они вошли в резиденцию. Вычурно украшенные роботы-сервиторы прислуживали группе избранных гостей. Канцлер получил эти машины непосредственно с Марса, из кузницы Мондус Гамма Луки Хрома, и не упускал случая этим похвастаться.
Окна резиденции были затемнены, чтобы защитить гостей от ярких лучей заходящего солнца. Два сервитора в виде жужжащих птичек принесли Хавсеру бокал амасека.
— Пей не спеша, — благоразумно посоветовал ему Василий. — В разговоре с Эмантином твоя голова должна быть ясной.
— Сомневаюсь, что я вообще его выпью.
Подаваемый у канцлера напиток был настолько тщательно очищенным и дорогим, что уже перестал быть похожим на амасек.
Эмантин, сопровождаемый своей молчаливой спутницей, подошел через несколько минут. Он вышел из предыдущего разговора со своими собеседниками, как змея выползает из старой шкуры; все сразу поняли, что время, отведенное для их короткой аудиенции, закончилось.
— Каспер, — произнес Эмантин.
— Сэр.
— Мои поздравления по поводу награды. Достойный приз.
— Благодарю. Благодарю, сэр. Это мой агент, Исаак Василий.
Эмантин не реагировал на такую мелкую сошку, как Василий. Хавсер чувствовал, что префект-секретарь и с ним общается только по той причине, что должен это делать. Эмантин увлек Хавсера к окну.
— Тридцать лет, — заговорил Эмантин. — Неужели с тех пор, как все это началось, прошло уже тридцать лет?
Хавсер предположил, что префект-секретарь имеет в виду Консерваторий.
— На самом деле уже почти пятьдесят.
— Неужели?
— Мы считаем основанием Консерватория тот день, когда на конклаве в Лютеции был принят первый устав, и с тех пор прошло действительно тридцать лет. Но еще двадцать лет потребовалось на то, чтобы запустить этот процесс. Примерно пятьдесят лет назад я обратился в твой офис, чтобы обсудить первые шаги. Это было в Карелии. В улье Карелия. Ты был там с миссией, и я долгое время общался с твоими помощниками. Несколько лет я вел с ними переговоры, пока не встретился с тобой в первый раз, и тогда…
— Пятьдесят лет, да? Подумать только! Говоришь, Карелия? Как будто из другой жизни.
— Да, похоже. Да, как я уже сказал, я работал с твоими помощниками, чтобы привлечь внимание к проблеме. Уверен, я им здорово надоедал. Одного звали Долинг. Еще я помню Баранца и Бакунина.
— Я их уже не помню, — сказал префект-секретарь.
На его лице застыла улыбка.
Хавсер отпил еще глоток амасека. Напиток слегка согревал и придавал силы. Взгляд ученого упал на руку Эмантина, держащую хрустальный сосуд с каким-то дижестивом. Рука выглядела превосходно. Чистая, со свежим маникюром, надушенная и изящная. На белой коже ни пятнышка, ни единой морщинки, кисть пухлая и мягкая. Никаких признаков воздействия возраста, ни дряблости, ни пигментных пятен, ни обесцвеченных участков. Чистые ногти. Это не скрюченная с выступающими венами рука старика ста девяноста лет, каким на самом деле был префект-секретарь Гиро Эмантин. Это рука молодого человека.
Хавсер задумался, не потерял ли кто-то из юношей свою руку? При этой мысли он тихонько хихикнул.
Конечно, префект-секретарь для омоложения пользовался лучшими достижениями терранской науки. Эти процедуры стали настолько сложными, что уже не выглядели просто омоложением. Это Хавсеру в его шестьдесят лет подкачали коллагена, заполнили морщины и складки дермальным веществом, придали коже «здоровый» оттенок загара нанотическими пигментами, почистили глаза и внутренние органы, поправили подбородок и щеки, так что он стал похож на свой ретушированный гололитический портрет. Эмантин, похоже, прошел курс генной терапии, трансфиксии, получил скелетно-мускульные трансплантаты, имплантаты…
Возможно, это на самом деле рука молодого человека, возможно, его улыбка такая натянутая из-за пересадки кожи.
— Ты не помнишь ни Долинга, ни Бакунина? — спросил Хавсер.
— Ты сказал, что это младший персонал? Это было так давно. Все они поднимались по карьерной лестнице, продвигались и переводились в другие места. За всеми не уследишь. Это невозможно, когда у тебя в подчинении персонал в восемьдесят тысяч. Я не сомневаюсь, что сейчас они сами управляют городами-мирами.
Возникла неловкая пауза.
— В любом случае, — заговорил Хавсер, — я благодарен тебе за поддержку идеи создания Консерватория, и неважно, тридцать лет назад это было или все пятьдесят.
— Ха-ха, — усмехнулся Эмантин.
— Я ценю твою помощь. Мы все ее ценим.
— Я не могу приписать себе эту заслугу.
«Конечно, не можешь, черт тебя побери», — подумал Хавсер.
— Но идея всегда казалась мне достойной, — продолжал Эмантин, словно уже забыл о своей скромности. — Я всегда говорил, что идея ценная. В стремлении построить лучший мир очень легко пропустить нечто важное. Некоторые называли эту задачу неприоритетной. Потребности — а зачастую они предусмотрены бюджетом — Объединения и консолидации почти не оставляют средств на нужды Консерватория. Но мы не забросили ее. И что мы теперь имеем? Тридцать тысяч сотрудников по всему миру?
— Это только чиновников. Если учесть внештатных помощников, археологов и тех, кто работает на других планетах, наберется около четверти миллиона.
— Великолепно, — сказал Эмантин. Хавсер, не отрываясь, смотрел на его руку. — А теперь готовится пересмотр устава, и никто, естественно, не возражает. Все понимают, насколько важен Консерваторий.
— Не все, — возразил Хавсер.
— Все, кто что-то значит, Каспер. Тебе известно, что сам Сигиллит проявляет огромный интерес к работе Консерватория?
— Я слышал об этом.
— Огромный интерес, — повторил Эмантин. — При каждой нашей встрече он обязательно спрашивает о последних донесениях и находках. Ты с ним знаком?
— С Сигиллитом? Нет, я никогда с ним не встречался.
— Это необычный человек, — сказал Эмантин. — Мне говорили, что иногда он обсуждает работу Консерватория с Императором.
— Вот как? А ты с ним знаком?
— С Императором?
— Да.
Лицо префект-секретаря на мгновение застыло, словно он искал в словах собеседника какой-то подвох.
— Нет, я… Я никогда его не встречал.
— Жаль.
Эмантин кивком указал на пурпурную шкатулку, все еще зажатую под мышкой у Хавсера.
— Ты заслужил эту награду, Каспер. Так же, как и Консерваторий. Это часть всеобщего признания, о котором мы говорим. Это известная награда, и она убедит многих ограниченных людей.
— Убедит в чем?
— В необходимости поддержки. Поддержка жизненно необходима, особенно в текущей ситуации.
— В какой еще ситуации?
— Ты должен ценить эту награду, Каспер. Для меня она означает тот факт, что Консерваторий стал одной из влиятельнейших сил Объединения…
«И совсем неплохо, что твое имя навеки связано с Консерваторием, хотя бы благодаря случайному стечению обстоятельств, поскольку ты оказался на конце бюрократической цепочки, когда я решился за нее потянуть, — подумал Хавсер. — Это нисколько не повредило твоей карьере, Гиро Эмантин. Распознать важность создания Консерватория, оказать ему поддержку, когда все вокруг от него отвернулись. Да, какой же ты мудрый, гуманный и бескорыстный человек! Совсем не такой, как другие политики».
Префект-секретарь продолжал говорить:
— Итак, в ближайшие десятилетия мы должны быть готовы к переменам.
— Гм… К переменам?
— Консерваторий стал жертвой собственного успеха! — со смехом заявил Эмантин.
— Как это?
— Нравится нам это или нет, пора позаботиться о его законном оформлении. Я не могу вечно опекать Консерваторий. Мне в будущем предстоят некоторые изменения. Возможно, я отправлюсь на Луну или Марс в качестве сенешаля.
— А я слышал, что тебе прочат место в Совете.
Эмантин скромно потупился:
— Ну, я не знаю…
— Мне говорили именно так.
— Смысл в том, что я не смогу всегда тебя защищать, — сказал Эмантин.
— Я и не знал, что Консерваторий кто-то защищал.
— Его ресурсы и бюджет выливаются в значительные суммы.
— За всем этим скрупулезно следят.
— Безусловно. Но кое-кого беспокоит сфера полномочий Консерватория. Он превратился в жизненно важный правительственный орган с огромными ресурсами, но функционирует отдельно от администрации Гегемонии.
— Но так и должно быть. Так он развивался. Наша деятельность прозрачна и открыта для всех. Консерваторий — общественное учреждение.
— Возможно, пришло время задуматься о введении Консерватория в зону деятельности Администратума, — сказал Эмантин. — Так будет лучше. Централизованное управление поможет при общении с бюрократическим аппаратом, а также с доступом к архивам, не говоря уже о финансировании.
— Мы станем частью Администратума?
— Хотя бы ради того, чтобы упростить бухгалтерию, — сказал Эмантин.
— Ну… Мне кажется, это сомнительная выгода. По правде сказать, мне это не нравится. И остальным тоже вряд ли придется по вкусу.
Префект-секретарь отставил свой бокал с дижестивом и похлопал Хавсера по руке. Его юношеские пальцы сжали старческую руку Хавсера.
— Мы все в одном потоке должны двигаться к общей цели — к Объединению. Так сказал Сигиллит, — заявил Эмантин.
— Объединению Терры и Империума, — заметил Хавсер. — А не к буквальному объединению интеллектуальных отраслей человеческой деятельности.
— Доктор Хавсер, если ты будешь возражать, они могут отказаться обновить ваш устав. Ты потратил тридцать лет, чтобы доказать важность сохранения знаний. Теперь в этом убеждены даже многие члены Совета, и процессом должен руководить Администратум Гегемонии. Он должен быть официальным, санкционированным и централизованным.
— Понимаю.
— В ближайшие несколько месяцев я собираюсь передать часть своих обязанностей своему заместителю Генрику Слассену. Ты с ним знаком?
— Нет.
— Я позабочусь о вашей встрече во время завтрашнего посещения фабрики. Познакомься с ним. Он очень способный человек и проведет преобразования так, что у тебя не будет повода жаловаться.
— Понимаю.
— Отлично. Еще раз поздравляю тебя с этой значительной наградой. Пятьдесят лет? Надо же!
Хавсер понял, что его аудиенция закончилась. И напиток в бокале тоже.

— Неужели так долго?! — воскликнул он, выходя вместе с Астартес из зала с очагами в темные, продуваемые сквозняками переходы Этта.
Вокруг них завывал ветер. Левый глаз без света костров снова утратил зрение.
— Ты спал, — ответил рунный жрец.
— Ты сказал, что прошло девятнадцать лет, но ведь ты имел в виду фенрисийские годы, верно? Ты говорил о великих годах?
— Да.
— А они в три, в четыре раза длиннее терранских!
— Ты спал, — повторил рунный жрец.
Вышнеземец ощутил головокружение. Внутренняя дезориентация была настолько сильной, что вызвала тошноту. Он боялся, что его вырвет или даже что он упадет в обморок, но еще больше боялся проявить слабость перед Астартес. Он боялся самих Астартес. Страх только усилил головокружение.
За его спиной шагали трое: рунный жрец, Варангр и еще один Астартес, имени которого вышнеземец не знал. Скарси не проявил никакого желания пойти с ними. Он вернулся к игровым доскам, словно вышнеземец был мелкой помехой, которая отвлекла его от более важного дела, как, например, расстановка костяных фигурок на инкрустированных досках.
По пути Астартес легкими шлепками по плечу указывали ему, когда надо было сворачивать направо или налево. Его вели через каменные склепы и базальтовые залы, гулкие пространства, высеченные в граните, и мрачные пустынные погребальные залы с костяными панелями. Все эти места он видел в зеленоватом сиянии правого глаза, а левый регистрировал лишь непроницаемую тьму. Ни в одном помещении не было ни души, и слышалось лишь заунывное стенание ветра. Как будто они проходили могилы, могилы, ожидающие мертвецов, гигантские склепы, подготовленные к колоссальной жатве смерти, ждущие миллионов павших воинов, которых принесут на щитах к месту последнего упокоения. Миллионов. Миллионов миллионов. Легионов павших.
И ветер репетировал роль главного плакальщика.
— Куда мы идем? — спросил вышнеземец.
— Встретиться со жрецами, — ответил Варангр.
— Но ведь ты и есть жрец, — заметил вышнеземец, полуобернувшись к Охтхере.
Варангр легонько толкнул его в спину, принуждая идти дальше.
— С другими жрецами, — добавил Варангр. — Иного рода.
— Какого иного рода?
— Понимаешь, иного, — произнес незнакомый Астартес.
— Не понимаю. Не знаю, — сказал вышнеземец. — Ничего не понимаю, и, кроме того, я замерз.
— Замерз? — повторил Варангр. — После тех мест, где он побывал, он не должен чувствовать холода.
— Это хороший знак, — заметил второй Астартес.
— Дай ему шкуру, — велел рунный жрец.
— Что? — удивился Варангр.
— Дай ему шкуру, — повторил рунный жрец.
— Отдать ему мою шкуру? — переспросил Варангр, поглядывая на красно-бурый плащ на своих плечах. Загнутая косичка поднялась, словно бросающая копье рука. — Но это моя шкура.
Другой Астартес фыркнул и снял с себя серую волчью шкуру. Он протянул ее вышнеземцу:
— Вот. Возьми. Подарок Битура Беркау Ахмаду Ибн Русте.
— Это означает какой-то договор? — осторожно спросил вышнеземец.
Беркау покачал головой:
— Нет, ничего общего со смешиванием крови. Когда ты будешь рассказывать обо мне, возможно, ты вспомнишь мою доброту и сделаешь ее частью своей истории.
— Когда я буду о тебе рассказывать?
Беркау кивнул:
— Да, потому что так и будет. И тогда я, отдавший тебе шкуру, буду выглядеть хорошо, а Вар предстанет эгоистичным псом.
Вышнеземец оглянулся на Варангра. Глаза Астартес ярко сверкнули в морозной темноте. Было видно, что он едва удерживается, чтобы не ударить Беркау. Затем он заметил обращенный на него взгляд рунного жреца.
— Я понял свою ошибку и постараюсь ее исправить, — пробормотал Варангр.
Вышнеземец набросил подаренную Беркау шкуру на плечи и взглянул на Охтхере.
— И все-таки я не понимаю.
— Я знаю, — сказал жрец.
— Нет, нет! — воскликнул он разочарованно. — Не надо меня успокаивать, лучше скажи, что мне все объяснят.
— Но я не могу, — возразил жрец. — Потому что этого не будет. Некоторые вещи нельзя объяснить. Возможно, тебе кое-что объяснят, но не все, потому что объяснять все не слишком разумно.
Они подошли к обрыву.
Длинный, продуваемый ветром зал закончился, и они остановились на выступе огромной скалы. Под ногами зияла трещина, уходящая в сплошную темноту. На противоположной стороне расщелины вышнеземец смог уловить призрачное зеленоватое свечение неровной стены. Погребальный зал вывел их к гигантской трубе, поднимавшейся вертикально сквозь камень в середине горы. Вверху шахта тоже терялась в темноте. Из глубины порывами налетал зимний ветер.
— Куда теперь? — спросил вышнеземец.
Варангр крепко сжал его руку.
— Вниз, — сказал он и шагнул со скалы, увлекая за собой вышнеземца.

Он был слишком поражен, чтобы кричать, но ужас вспыхнул в его груди и разрывал мозг. Они падали. Падали. Падали.
Но не отвесно и не навстречу смерти. Они опускались плавно, словно пушинки из разорванного чехла, подхваченные бризом, словно хлопья бумажного пепла, словно пара жужжащих птиц-сервиторов, которые сопротивлялись гравитации и так быстро махали крыльями, что это было незаметно глазу.
Внутри Этта повсеместно бушевал ветер Фенриса. Он продувал огромные залы, вздыхал в склепах и переходах, а в вертикальной трубе дул с такой силой, что подхватывал падающие предметы и замедлял их полет. Восходящий поток опускал их медленно, раздувая хлопающие шкуры, бусы и ремни Астартес.
Одной рукой Варангр продолжал удерживать безвольно расслабленное тело вышнеземца, а вторую он вытянул в сторону. Он повернул ее навстречу потоку, как орел поворачивает крыло, и стал управлять полетом. Вышнеземец сморгнул выступившие от резкого ветра и животного страха слезы и увидел внизу еще один скальный выступ, еще одну плоскость, нависающую над пропастью. Они приближались к ней под идеальным для посадки углом. Варангр приземлился на ноги и пробежал несколько шагов, чтобы погасить скорость. Вышнеземец не удержался на ногах и упал лицом вниз. Шкура накрыла ему голову, словно огромный капюшон.
— Ты научишься этому трюку, — пообещал Варангр.
— Как? — спросил вышнеземец.
— Повторяя полет снова и снова, — пояснил Астартес.
Вышнеземец приподнялся на четвереньки, и его вырвало. Из желудка, пустовавшего девятнадцать лет, не вышло ничего, кроме слюны и слизи, но тело продолжало содрогаться в попытках извергнуть хоть что-нибудь.
Беркау и рунный жрец приземлились на выступ позади них.
— Подними его, — сказал жрец.
Его оттащили от края скального выступа. Голова еще бессильно болталась, но левый глаз снова ожил. Вышнеземец увидел комнату, ярко освещенную биолюминесцентными лампами и трубками с нитями накаливания. Неожиданная иллюминация вызвала боль. Пространство, видимое левым глазом, было залито оранжевым светом, в котором метались тени от пляшущего огня, а пол цвета слоновой кости блестел под желтоватыми лампами. Второй глаз воспринимал сцену в раскаленном зеленоватом сиянии. Лампы и другие источники света оказались настолько интенсивными для правого глаза, что превратились в ослепительно-белые пятна и вспышки остаточных изображений. Правый глаз почти не видел теней и никак не мог сфокусироваться.
Астартес поставили его на пол.
Вышнеземец почувствовал запах крови, соленой воды и щелочную вонь антисептика. Комната, по его представлению, была либо медицинской палатой, либо прозекторской. Возможно, и тем и другим. Или сначала одним, потом другим. Кроме того, здесь витали запахи лаборатории и кухни. В комнате имелись металлические скамьи и трансформируемые койки. Над ними гроздьями висели лампы направленного света, а с потолка, словно ветви плакучей ивы, свешивались манипуляторы и конечности сервиторов. Еще здесь находились камни, обтесанные наподобие алтарей или колод для разделки туш. Невидимые устройства гудели и жужжали, создавая постоянный звуковой фон цифровых джунглей. Арочные проходы вели к другим кухням-моргам. Комплекс казался огромным. Вышнеземец заметил заиндевевшие двери криогенных камер и стеклянные люки цистерн для восстановления органики. Вдали тянулись библиотечные полки, уставленные тяжелыми стеклянными бутылями и колбами, словно ряды банок с консервированными на зиму фруктами в подземном погребе. Но в их темной тягучей жидкости хранились совсем не овощи и фрукты, а сами сосуды были закреплены на полках и соединялись с системами жизнеобеспечения.
Вскоре появились рогатые черепа — люди в масках в виде черепов зверей, как и те, что окружали вышнеземца при его пробуждении. Рунный жрец заметил его беспокойство.
— Это всего лишь трэллы. Слуги и помощники. Они не причинят тебе вреда.
Из невидимых углов таинственной лаборатории появились другие фигуры. Судя по габаритам, это были Астартес. Их лица закрывали черепа более грозного вида, чем у трэллов. Ниспадающие до пола балахоны были сшиты из кусочков мягкой замши. Они подняли руки, намереваясь то ли поприветствовать, то ли схватить вышнеземца, и тогда стало заметно, что перчатки пришиты к рукавам балахонов, люди словно находились внутри мешков с отделениями для рук, что позволяло им работать. Аккуратные и плотные стежки напомнили вышнеземцу о хирургических швах.
Несмотря на то что сам Охтхере Вюрдмастер оказывал им уважение, эти личности имели весьма зловещий вид.
— Кто это? — спросил вышнеземец.
— Это волчьи жрецы, — негромко ответил стоявший за его спиной Охтхере. — Ткущие генные нити и творящие плоть. Они осмотрят тебя.
— Зачем?
— Чтобы убедиться, что ты здоров. Проверить свое творение.
— Свое… что?
— Ты прибыл в Этт старым и сломленным, Ахмад Ибн Русте, — произнес один из волчьих жрецов голосом, напоминавшим скрежет льда в торосах. — Слишком сломленным, чтобы жить, и слишком старым, чтобы излечиться. Оставалось только одно — переделать тебя.
Один из рогатых гигантов взял его за правую руку, другой — за левую. Они повели его, как родители ведут маленького ребенка. Он снял шкуру и улегся на стеклянную поверхность для сканирования тела. Вокруг было множество волчьих жрецов, темных шаманов со звериными рогами и гортанными голосами. Некоторые возились у стены с подсвеченной панелью управления. Другие ритмично постукивали и встряхивали погремушки и взмахивали костяными жезлами. Казалось, что все эти действия одинаково важны для предстоящего процесса. Кровать-сканер приподняла вышнеземца, и ее спинка опрокинулась. Манипуляторы, снабженные сенсорами и точнейшими микроприборами, сомкнулись вокруг, словно лапки паука. Работа началась, и манипуляторы принялись дергать его, поглаживать и скоблить. Он почувствовал покалывание сканирующих лучей, укусы игл и жжение лучей, проникавших в глаза.
Он посмотрел наверх, мимо хирургических ламп, и в темном блестящем куполе сканера увидел свое отражение в полный рост.
У него было здоровое, атлетически развитое тело тридцатилетнего мужчины. Внушительная рельефная мускулатура. Ни унции лишнего жира. Никаких признаков старой аугментики. На лице начали отрастать усы и борода — щетина приблизительно недельной давности. Волосы были короче, чем он привык стричь, как будто недавно отросли после бритья. И они были темнее, чем он видел в пятидесятый день своего рождения.
Но под щетиной осталось его лицо — молодое, но его собственное. Это обстоятельство принесло ему больше облегчения и уверенности, чем что бы то ни было с момента пробуждения.
Это было лицо двадцатипятилетнего Каспера Ансбаха Хавсера, своевольного и самонадеянного и не знающего ничего ни о чем. Последняя деталь, казалось, полностью соответствовала его нынешнему положению.
В отражении было видно, как над ним мелькают десятки рук в перчатках.
— Вы преобразили меня, — произнес он.
— У тебя были сильно повреждены внутренние органы, — раздался скрежещущий голос. — Ты бы не выжил. На протяжении девяти месяцев мы восстанавливали твой скелет при помощи неорганической фиксации и трансплантации костей, а затем снова одели его в генетически скопированную мышечную ткань, усиленную волокнами пластека и полимеров. Внутренние органы тоже генетически скопированы с первоначальных. А кожа твоя собственная.
— Моя?
— Снята, укреплена, очищена и подогнана.
— Вы освежевали меня.
На это никто не ответил.
— И над моим мозгом вы тоже поработали, — добавил он. — Я понимаю и говорю на языке, которого прежде не знал.
— Мы ничему тебя не учили. И не касались твоего разума.
— И все же мы разговариваем без переводчика.
И снова никто не ответил.
— А как насчет моего глаза? Зачем вы забрали мой глаз? Почему левый глаз ослеп?
— Левый глаз не ослеп. Это нормальный человеческий твой собственный глаз.
— А почему воин забрал мой правый глаз?
— Ты и сам это знаешь. Это был имплантат, а не твой глаз. Оптическое записывающее устройство. Это запрещено. Оно было обнаружено и извлечено.
— Но я вижу!
— Мы не стали бы тебя ослеплять и не могли оставить слепым, — ответил ему все тот же скрипящий как лед голос.
Он посмотрел на свое отражение. Левый глаз был точно таким, каким он его помнил.
Правый глаз, золотистый, с черным зрачком-точкой, был глазом взрослого волка.

Ректор Уве позвал их в дом сразу, как только взошла луна. Вещательная сеть не предсказывала на этот день ни радиоактивных облаков, ни смога на пустынном нагорье, погода стояла мягкая, и дети весь день провели под открытым небом.
Дети работали, находясь снаружи, особенно старшие. Ректор учил, что это главная цель их общины. Родители, и вообще все взрослые, были заняты на стройке — они возводили великий город Ур. Они по нескольку месяцев проводили в обширных рабочих лагерях, окружавших схему улиц, нанесенную Зодчим на строительной площадке. Ректор Уве показывал детям старинные книжки с картинками, изображающими сценки из жизни Фаронского Гипта. Толпы рабочих-строителей, все с одинаково асимметрично зачесанными волосами, тянули веревки, чтобы поднять известняковые плиты, из которых сооружались монументы Гипта. Это, говорил он, похоже на то, чем занимаются их родители, объединенные единой целью постройки города. Но при этом он добавлял, что в древнем Гипте строительство велось силами рабов, а Ур возводят свободные люди, пришедшие по своей воле, в соответствии с учением катаров.
Дети, хоть и не могли участвовать в строительстве города, все же работали. Они собирали урожай овощей и фруктов с закрытых тентами полей, а потом мыли и упаковывали их для отправки в рабочие лагеря. Они чистили и чинили одежду, присылаемую со стройки в желтых мешках, и писали на полосках бумаги ободряющие и трогательные письма, которые наугад распихивали в карманы.
Днем ректор преподавал им науки. В большой длинной комнате общины, или в тени деревьев или навеса, или просто под открытым небом, если выдавалась подходящая погода, он учил их языку, истории и законам катаров. Дети узнавали буквы и цифры и основные положения веры. Кроме того, они познавали мир — запоминали названия высокогорных плато, длинной долины между ними и района, выбранного для возведения города Ур. Они узнавали также и названия других таких же общин, где другие ректоры опекали других учеников; все они были членами одной большой общины. У ректора Уве не было других помощников, кроме няньки-поварихи Нины, и старшие дети были обязаны еще и присматривать за младшими, и обучать их. Самым талантливым ректор позволял пользоваться обучающими столами, стоявшими в пристройке позади общинной библиотеки.
Кас был еще совсем маленьким, не старше пяти лет, но уже считался одним из самых способных учеников. Как и большинство других детей, находившихся на попечении ректора, Кас, насколько это возможно было определить, был сиротой. Год назад отряд землемеров Зодчего обнаружил его в походной детской кроватке в перевернувшемся вагоне на зараженной радиацией равнине. Вагон угодил в соляную низину, и поднять его не представлялось возможным. Аккумуляторы давно разрядились, и вокруг не было никаких признаков взрослых, кроме нескольких костей и обрывков одежды, найденных в километре от этого места.
— Я думаю, на них напали хищники, — сказал один из землемеров, принесший Каса. — Наверное, они отправились на поиски воды и помощи, но хищники нашли их раньше. Мальчику повезло.
Ректор Уве кивнул и коснулся висевшего на шее ребенка золотого крестика. Употребление последнего слова показалось ему не совсем уместным.
— Повезло, что его нашли мы, — поправился землемер, — а не хищники.
— Вы видели каких-нибудь зверей? — спросил ректор.
— Только обычных птиц — пожирателей мяса, — ответил рабочий. — И множество собачьих следов. Крупных, возможно даже волчьих. Они смелеют и с каждым годом подходят все ближе.
— Они знают, что мы здесь, — сказал ректор, имея в виду то, что человечество постепенно возвращалось к старым привычкам, оставляя массу отходов и излишков.
Работа на стройке была тяжелой, и в общине жило немало сирот, но все они имели имена. У этого мальчика имени не было, и ректор сам его выбрал. Подходящее имя. В вагоне рядом с кроваткой рабочие нашли игрушечную деревянную лошадку, вроде илиосского коня, и это облегчило выбор.
На восходе луны он созывал их в дом. После уроков и работы дети убегали в рощу и на луг за ручьем, который вертел их водяное колесо. В конце лета трава на лугу превращалась в длинную солому, выбеленную солнцем и радиацией. На темно-голубом небе ранним вечером зажигались звезды. Дети много бегали, играли и кричали. У мальчиков любимым занятием была игра в гром-воинов. Они изображали оружие пальцами, треск стрельбы — голосами и к ужину частенько прибегали с расцарапанными коленками.
Мало кто из мальчишек сразу откликался на зов, и Нина пугала опоздавших волками.
— Там водятся волки! — кричала она, стоя у задней двери кухни. — Как только взойдет луна, они вас поймают!
Тем вечером краснощекий от беготни Кас подошел к ректору Уве.
— Там правда водятся волки? — спросил он.
Мальчик раскраснелся и вспотел. Наверное, играл в гром-воинов со старшими подростками, бегал и кричал с ними наравне. Но похоже, он испуган.
— Волки? Нет, это только Нина так говорит, — ответил ректор Уве. — Но хищники здесь есть, и мы должны быть осторожными. В основном это собаки. Множество одичавших собак, собравшихся в стаи. Они копаются в мусоре. Иногда могут выйти из пустыни, поближе к жилью. Они боятся нас сильнее, чем мы их. Но могут осмелеть от голода.
— Собаки? — переспросил Кас.
— Просто собаки. Они издавна жили вместе с людьми и были их верными спутниками. В некоторых общинах люди до сих пор держат собак для охраны скота.
— Я не люблю собак, — сказал мальчик. — И я боюсь волков.
Он убежал и присоединился к шумной игре. Убежал так, как убегают дети — сорвался с места и помчался во весь опор. Ректор Уве улыбнулся, но на сердце у него было неспокойно. Что же произошло в том перевернувшемся вагоне? Что мог запомнить трехлетний мальчик? Как близко подобрались к вагону звери, пытались ли они проломить дверь, как сильно испугался ребенок?
Теплая погода продержалась несколько недель. Осень запаздывала. Вечерами солнце протягивало на землю длинные золотистые лучи, и покрасневшие деревья отбрасывали длинные тени. Небо застыло стеклянной голубизной. Над горизонтом появлялись и исчезали редкие белые облачка, словно дымки сигнальных костров, неизвестно что означавшие. Дети допоздна бегали под открытым небом. Свежий воздух гораздо полезнее восстановленного.
После ужина ректор Уве почти каждый вечер проводил за игрой в регицид, обучая самых смышленых детей. Ему нравилось их учить (у него даже имелось несколько учебников по игре, которые он всегда был готов дать почитать), кроме того, ему нравилось играть с живым партнером, каким бы неопытным он ни был. Это гораздо интереснее, чем состязаться с запрограммированным учебным столом.
Набор для игры у ректора был очень старый и изрядно потрепанный. Шкатулка, обтянутая, как он говорил, шагреневой кожей, была отделана поблекшей слоновой костью и выстлана синим бархатом. Нескладывающаяся доска из орехового дерева с инкрустациями, слегка покоробленная, и фигурки, вырезанные из кости и красного дерева.
Кас быстро учился играть, даже быстрее, чем самые способные из старших мальчиков. У него был талант. Уве учил его всему, что знал сам, хотя и понимал, что потребуется много времени, чтобы показать ему множество вариантов дебютов и эндшпилей.
В тот вечер они тоже играли, и ректор Уве легко выиграл первую партию, как вдруг Кас сослался на одного из мальчиков и сказал, что днем тот слышал лай собак.
— Собаки? Где это было?
— На западных склонах, — ответил Кас и, обдумывая следующий ход, оперся подбородком на руку, как это делал сам ректор.
— Может, это было карканье ворон? — усомнился ректор.
— Нет, собачий лай. А тебе известно, что все собаки в мире произошли от стаи волков, прирученных на берегу реки Янгси?
— Я этого не знал.
— Это было пятьдесят пять тысяч лет назад.
— Откуда ты это знаешь?
— Я спросил о собаках и волках у обучающего стола.
— Ты в самом деле их боишься, да?
Кас кивнул.
— Это разумно. Они хищники и способны растерзать человека.
— А птиц — пожирателей мяса ты боишься?
Кас покачал головой:
— Нет, хотя они уродливы и тоже могут причинить вред.
— А как насчет кабанов и диких свиней?
— Они тоже опасны, — кивнул мальчик.
— Но их ты не боишься?
— Я бы поостерегся, если бы их увидел.
— А змей ты боишься?
— Нет.
— А медведей?
— Что такое медведь?
Ректор Уве улыбнулся:
— Твой черед ходить.
— Кроме того, все они животные, — добавил мальчик, сделав ход.
— Кто?
— Те существа, о которых ты спрашивал, — змеи, свиньи. Медведи тоже животные? Я думаю, все это звери и некоторые из них опасны. Я не люблю пауков. Или скорпионов. Или больших красных скорпионов. Но я не боюсь их.
— Не боишься?
— У Йэны в банке живет красный скорпион. Он держит его в ящике для обуви. Когда он нам его показывал, я не испугался.
— Я поговорю с Йэной.
— Но я не испугался. Не так, как Симиал и остальные. А волков я боюсь, потому что это не звери.
— Вот как? А кто же они?
Мальчик нахмурился, словно подбирая слова для объяснения.
— Они… Ну, они вроде духов. Они демоны, про которых говорится в писании.
— Ты хочешь сказать, что это сверхъестественные существа?
— Да. Они приходят убивать и пожирать, потому что такова их природа, их единственное предназначение. И они могут оставаться в обличье волков, похожими на собак, но могут принимать облик человека.
— Каспер, откуда ты все это узнал?
— Об этом все знают. Это общеизвестно.
— Здесь какая-то ошибка. Волки — это просто собаки. Они из семейства псовых.
Мальчик яростно замотал головой.
— Я видел их, — прошептал он. — Я видел, как они ходят на двух ногах.

Его накормили питательным бульоном и парой сухих лепешек, а потом оставили в одиночестве в продуваемой сквозняками комнатке поблизости от лаборатории. Стены комнаты закрывали панели из кости, в центре располагался небольшой очаг, а в углу стояла койка. Кроме этого, здесь имелась еще и лампа — маленькая биолюминесцентная трубка в металлическом каркасе, какие миллионами штамповались для Имперской Армии. Свет лампы позволял видеть комнату обоими глазами. Хавсер уже начал привыкать к различному типу зрения.
Еду принесли на полированном металлическом подносе. Настоящим зеркалом его, конечно, нельзя было назвать, но отражение в поцарапанной поверхности все же просматривалось. Хавсер уставился на свой новый глаз.
Он отлично видел ночью и при слабом освещении. После пробуждения вышнеземец большую часть времени провел в почти полной темноте и даже не заметил этого. Вот почему он решил, что его настоящий глаз ослеп. И поэтому весь мир казался залитым зеленоватым сиянием, а источники света превращались в ослепительно-белые пятна. Волки Фенриса большую часть жизни проводили в темноте. Им не требовалось искусственное освещение.
Новый глаз всем был хорош, но плохо видел вдаль. На расстоянии больше тридцати метров все выглядело нечетким, как будто он смотрел сквозь широкоугольные оптические линзы, имевшиеся в хорошем пиктере, которым он пользовался при съемке памятников архитектуры. Зато периферийное зрение и чувствительность к движениям были просто ошеломляющими.
Как раз то, что можно было ожидать от глаза хищника.
Он поднял поднос к лицу и закрыл один глаз, потом второй, потом снова и снова.
Когда он в пятый раз открыл волчий глаз, то в отражении заметил у себя за спиной какую-то тень.
— Тебе лучше войти, — не оборачиваясь, сказал он.
Астартес вошел в комнату.
Вышнеземец отложил поднос и повернулся, чтобы взглянуть на пришедшего. Астартес был огромным, как и все его сородичи, а на плече висела сизо-серая шкура. И мех, и доспехи были влажными, словно он только что побывал за пределами Этта. Астартес снял кожаную маску и открыл обветренное и татуированное лицо.
— Медведь! — воскликнул вышнеземец.
Астартес фыркнул.
— Ты Медведь, — повторил вышнеземец.
— Нет.
— Да. Я знаю не так много Астартес, не так много Космических Волков…
Он заметил, как при этих словах губы Астартес недовольно скривились.
— Но мне знакомо твое лицо. Я помню его. Ты Медведь.
— Нет, — сказал воин. — Но мое лицо может быть тебе знакомо. Сейчас я известен как Богудар из Тра. Но девятнадцать зим назад меня звали Фитом.
Вышнеземец удивленно моргнул:
— Фит? Ты Фит? Аскоманн?
— Да, — кивнул Астартес.
— Тебя звали Фитом?
— Мое имя и сейчас осталось при мне. А в Стае меня зовут Богудар или Божий Удар, потому что у меня отличный размах, как у рассерженного бога, а однажды я погрузил лезвие секиры в лоб предводителя…
Он умолк.
— Но это уже другая история. Почему ты так на меня смотришь?
— Они… Они превратили тебя в волка.
— Я хотел этого. Я хотел, чтобы они меня взяли. Моего этта и моего рода больше не существовало, моя нить держалась на последнем волоске. Я хотел, чтобы они меня взяли.
— Я им говорил. Я говорил Медведю, чтобы он взял тебя. Тебя и еще одного.
— Брома.
— Да, Брома. Я сказал Медведю, чтобы он забрал вас обоих. Я сказал, что он должен это сделать после того, что вы из-за меня вынесли.
Фит кивнул.
— Тебя они тоже изменили. Изменили нас обоих. Сделали нас сынами Фенриса. Но Фенрис всегда так делает. Все меняет.
Вышнеземец изумленно покачал головой:
— Не могу поверить, что это ты. Я рад, что так вышло. Я рад видеть тебя живым. Но никак не могу поверить… Ты только посмотри  на себя!
Он оглянулся на стальной полированный поднос.
— По правде говоря, на меня тоже стоит посмотреть. Я еще не до конца поверил, что это я.
Он встал и протянул Астартес руку:
— Я хочу поблагодарить тебя.
Фит тряхнул головой:
— Тебе не за что меня благодарить.
— Есть. Ты спас мне жизнь и ради этого пожертвовал всем, что имел.
— Я смотрю на это по-другому.
Вышнеземец пожал плечами и опустил руку.
— Хоть я и спас тебе жизнь, ты не выглядишь счастливым, — добавил Астартес.
— Я был счастлив тогда, девятнадцать зим назад. А теперь мне все кажется немного странным. Я приспосабливаюсь.
— Мы все приспосабливаемся, — сказал Фит. — Это часть изменений.
— А Медведь еще жив?
— Да, его нить еще вьется.
— Хорошо. Он не собирается прийти и посмотреть на меня после пробуждения?
— Не думаю, чтобы у него были на то причины. Я хотел сказать, что его долг давным-давно оплачен. Он допустил ошибку и исправил ее.
— Да, кстати, — Вышнеземец уселся на койку, — а что это была за ошибка? Что за оплошность, за которую он расплатился?
— Это по его вине ты оказался здесь. По его вине ты стал Бедовой Звездой.
— Вот как?
Фит кивнул.
— Так и было?
Фит еще раз кивнул.
— Я думаю, ты увидишь Медведя, когда Огвай позовет тебя к Тра. Возможно, тогда вы и встретитесь.
— А зачем Огваю звать меня к Тра?
— Он будет решать, как с тобой поступить.
— А-а, — протянул вышнеземец.
Фит запустил руку под шкуру и достал туго завязанный пакет. Жалкая на вид сумка была покрыта кусочками льда и каплями талой воды.
— После того как я услышал о твоем пробуждении, я отыскал этот мешок. Это твои вещи, с которыми ты прибыл на Фенрис. Во всяком случае, те, что я смог отыскать. Я подумал, тебе это может пригодиться.
Вышнеземец взял холодный мокрый мешок и стал развязывать узел.
— А как Бром? — спросил он.
— Бром этого не пережил, — ответил Фит.
— О! Мне жаль.
— Не стоит жалеть. Каждому свое, и Бром сейчас в Вышнеземье.
— А, я помню это слово. Когда я сюда попал и аскоманны вытащили меня с места крушения, вы назвали меня вышнеземцем.
— Верно.
— Вышнеземье означает небеса, не так ли? То есть какое-то место, расположенное над миром? — Вышнеземец ткнул пальцем в потолок. — А вышнеземец — это тот, кто спустился на землю, в мир смертных. Вы называете этим словом звезды, планеты, небо и тому подобное? Вы приняли меня за какое-то божество, упавшее с небес.
— Или за демона, — добавил Фит.
— Да, наверное. Но теперь ты знаешь о космосе и звездах. Знаешь о других планетах. И возможно, на каких-то планетах уже побывал. Ты стал Астартес, ты узнал о Вселенной и своем месте в ней.
— Да.
— Но ты до сих пор пользуешься этим понятием — Вышнеземье. Ты говоришь, что Бром теперь там. Но ведь небеса и преисподняя — это примитивные понятия, не так ли? Или это просто привычка к старым названиям?
Фит немного помолчал.
— Я убежден, что Вышнеземье как было, так и осталось. И Вселенная, и Подвселенная тоже. И Хель. Я знаю, что Хель существует. Я несколько раз видел его.

Когда за ним пришли, чтобы отвести на встречу с ярлом Тра, он испугался за свою жизнь. Он сам сознавал, что страх этот ничем не оправдан, поскольку Волки приложили немало усилий, чтобы он выжил. Вряд ли они стали бы тратить столько сил только ради того, чтобы от него избавиться.
Но страх вцепился в него и никак не хотел уходить. Он висел за плечами наподобие шкуры. Кем бы ни были эти Волки, в сентиментальности их не заподозришь. Решения, какими бы они ни были, принимались из прихоти, хотя это могло быть проявлением мгновенных инстинктов воинов с ускоренным процессом мышления. Для них он мог быть просто предметом любопытства. Для спасения его жизни они приложили значительные усилия, но для почти бессмертных Астартес это могло быть лишь способом прогнать скуку долгой зимы.
Проводить его пришел Фит Богудар и еще несколько воинов из Тра, имена которых вышнеземцу было суждено узнать позже. Фит был среди них самым младшим и к тому же из другой роты. Все они отличались огромным ростом, длинными клыками и глубоко посаженными глазами. Вышнеземец понимал, что включение Фита в состав эскорта было знаком уважения к новичку со стороны старших воинов. Фит спас вышнеземца и доставил его в Этт, так что он заслужил эту честь, даже если в эскорте, как правило, состояли только заслуженные ветераны.
В этом был смысл. Он уловил этот смысл только тогда, когда они добрались до отделанного белой костью помещения и воины жестом пригласили его войти внутрь. Путь к залу Тра занял около часа и пролегал в основном по крутым лесенкам и естественным склонам. А потом последовал еще один захватывающий дух спуск в потоке ветра, и логика уступила место страху. В тот момент вышнеземец уже решил, что присутствие Фита при его казни должно стать каким-то искуплением вины.
В зале Тра было темно и холодно. Волчий глаз уловил лишь едва тлеющие угли очагов. В отношении тепла и света Волки не придерживались человеческих понятий комфорта. Они дали ему шкуру и глаз, способный видеть в темноте. Чего еще можно было ожидать?
Он быстро понял, что не один в зале. Вокруг него собралась вся рота. Тепло их тел было едва ощутимым, слабее даже тлеющих угольков. Зал представлял собой естественную пещеру с необработанными стенами, и Астартес расположились прямо на полу, свернувшись на своих шкурах, словно стая единокровных хищников, устроившихся на ночлег и сбившихся в кучу в поисках тепла. За его приближением сквозь прорези кожаных масок следили золотые глаза. То тут, то там слышалось приглушенное ворчанье и бормотание, словно звери рычали во сне или спорили из-за добычи. Внимательно присмотревшись, вышнеземец заметил некоторое движение в зале. Руки поднимали ко ртам серебряные кубки и миски с темной жидкостью. Сидящие на корточках воины были заняты игрой в хнефтафл, за которой вышнеземец видел Скарси.
Рота отдыхала. Они собрались здесь не ради встречи с ним. Он был просто посетителем, которому надо пройти через зал, чтобы решить какой-то вопрос. Незначительная помеха.
В задней части пещеры, в самом высоком ее месте, сидел Огвай Огвай Хельмшрот. Верховный Волк. Вождь стаи. Ярл Тра. Сама внешность не оставляла сомнений в его высоком ранге. Этот огромный воин с неистощимой выносливостью мог бесконечно долго преследовать добычу по пустыне и тундре. Его длинные прямые черные волосы разделял пробор, а голова была слегка запрокинута назад, высокомерно открывая обведенные черной тенью глаза и чисто выбритый подбородок. Толстое стальное кольцо, продетое сквозь нижнюю губу, придавало его лицу выражение капризной раздражительности, одновременно детской и смертельно опасной.
Волк соскользнул с кипы старых потертых шкур и шагнул вперед, разглядывая вышнеземца.
— Вот, значит, как выглядит дурная примета, когда встречаешься с ней лицом к лицу? — спросил он, ни к кому не обращаясь.
Дыхание вышнеземца клубами пара плыло в холодном воздухе пещеры, но с губ Огвая со словами не вылетело ни одного облачка. Астартес великолепно умели сохранять тепло.
Ярл был одет в кожаную зашнурованную безрукавку. Длинные руки светились белой кожей, что говорило о недостатке солнечного света, зато на ней ярче выделялась темная татуировка. Он поднял руку и взял серебряную чашу с темной, словно чернила, жидкостью. На пальцах, обхвативших чашу, выделялись покрытые грязью кольца. Вышнеземец решил, что ярл носил их не в качестве украшения, а как дополнительное оружие.
Огвай отпил из чаши и протянул ее вышнеземцу. Тот взял сосуд в руки.
— Ему нельзя этого пить, — сказал один из сопровождающих Астартес. — Мьод сожжет ему внутренности, словно кислотой.
Огвай насмешливо фыркнул.
— Прости, — сказал он вышнеземцу. — Я не хотел тебя убить, предложив выпить за твое здоровье.
Вышнеземец ощущал нефтяной запах напитка. Он догадался, что в нем содержится еще и кровь. Жидкая пища, ферментированная, химически очищенная, с невероятно высокой калорийностью… Скорее авиационное топливо, чем напиток.
— Он помогает защититься от холода, — заметил Огвай и поставил чашу. Затем он снова посмотрел на вышнеземца. — Скажи, зачем ты здесь оказался?
— Я здесь по решению Стаи, — ответил вышнеземец, воспользовавшись ювиком.
Огвай скривил губы:
— Нет, по этой причине ты еще дышишь. Я спрашиваю, зачем ты сюда прибыл?
— Меня пригласили.
— Расскажи мне об этом приглашении.
— Я посылал сигналы на маяк Фенриса, запрашивая разрешение войти в космическое пространство Фенриса. Я хотел встретиться и изучить фенрисийских Астартес.
Один из воинов эскорта фыркнул за его спиной.
— Что-то не припомню, чтобы мы отвечали согласием на какой-то запрос, — сказал Огвай. — Ты был настойчив?
— Мне кажется, что с небольшими изменениями я посылал запрос не меньше тысячи раз.
— Тебе кажется?
— Я не могу вспомнить точно. У меня был информационный планшет с точным количеством посланий. Мои вещи мне вернули, но все планшеты и блокноты пропали.
— Записанные слова, — бросил Огвай. — Записанные слова и устройства для их хранения. Здесь это запрещено.
— Совсем?
— Да.
— Значит, все мои заметки и наброски, вся моя работа уничтожена?
— Вероятно. Если ты только был таким глупцом, чтобы все это привезти сюда. Разве у тебя не осталось резервных копий за пределами этого мира?
— Девятнадцать лет назад они были. Как же вы сохраняете информацию на Фенрисе?
— Для этого существуют воспоминания, — ответил Огвай. — Итак, ты посылал свои прошения. А что потом?
— Я получил разрешение. Разрешение совершить посадку. Получил и координаты. Пропуск был заверен Астартес. Но во время высадки мой шаттл вышел из строя и потерпел крушение.
— Он не потерпел крушение, — возразил Огвай. Он сделал еще глоток чернильно-черной жидкости. — Его сбили выстрелом. Верно, Медведь?
Поблизости, почти у самых ног ярла, зашевелилась груда шкур.
— Это ведь ты его сбил, Медведь?
В ответ послышалось ворчанье.
Огвай ухмыльнулся.
— Вот поэтому ему пришлось прийти к тебе на выручку. Потому что он сбил тебя. Это ведь была ошибка, не правда ли, Медведь?
— Я понял свою оплошность, ярл, и я ее исправил, — отозвался Медведь.
— Если вы все это знали, зачем было спрашивать меня? — удивился вышнеземец.
— Просто хотелось удостовериться, что ты запомнил эту историю, как и я. — Огвай нахмурился. — Но ты не слишком красноречив. Я полагаю, это из-за того, что ты долгое время провел в ледяном ящике и твой мозг все еще не оттаял. Но трудно представить тебя скальдом.
— Скальдом?
— Да, скальдом. Я сам тогда расскажу. Я поведаю эту историю. Гедрат, бывший до меня, заинтересовался твоими посланиями. Он поговорил с Тра, и со мной, поскольку я был его правой рукой, и с другими ярлами, и даже с Королем Волков. Он сказал, что скальд — это здорово. Забавно. Скальд принесет нам новые истории из Вышнеземья и других миров. И он может выучить наши истории и рассказывать их нам.
— И ты думаешь, что я стану это делать?! — воскликнул вышнеземец.
— Разве это не то, что ты намеревался  делать? — спросил ярл. — Ты хотел узнать о нас, не так ли? Что ж, мы не собираемся даром отдавать свои сказания. Мы ни с кем не делимся своими историями. А ты показался многообещающим и настойчивым.
— Было еще имя, — напомнил один из воинов эскорта.
Огвай кивнул, и ветеран вышел вперед. Это был долговязый и тощий воин с седыми волосами, синей татуировкой, выступающей за края кожаной маски, и седой, заплетенной в косички бородой.
— В чем дело, Эска? — спросил Огвай.
— Он дал нам свое имя, — сказал Эска. — Ахмад Ибн Русте.
— Ах да, — кивнул Огвай.
— Ярл Гедрат, да упокоится его нить, обладал душой романтика, — продолжал воин.
Огвай усмехнулся:
— Да, это на него похоже. И я такой же. Я был его правой рукой, и он полагался на меня. Он не хотел показаться эксцентричным или слабым, но сердце мужчины иногда может затронуть давнее воспоминание или запах истории. Ты ведь на это и надеялся, верно?
Он смотрел на вышнеземца в упор.
— Да, — подтвердил вышнеземец. — После тысячи посланий я был готов попробовать что угодно. Только не знал, будет ли это иметь какое-то значение.
— Потому что мы глупые варвары? — все так же с улыбкой спросил Огвай.
Вышнеземцу очень хотелось сказать «да».
— Потому что это очень древние и расплывчатые данные, — сказал он вместо этого. — И это было еще до того, как я узнал об отсутствии всяческих записей. Давным-давно, еще до наступления Древней Ночи, до Внешнего Порыва, до исхода людей с Терры, до Золотой Эры Технологий, жил человек по имени Ахмад Ибн Русте, или эбн Росте Исфахани. Это был ученый человек, хранитель, странствующий по миру в поисках знаний и с целью их сохранить. Он обо всем узнавал из первых рук и был уверен, что информация точна и правдива. Из Исфахана, который, как нам известно, находился в Персидском регионе, он добрался до Новгорода, где встретился с руссами. Это были народы каганата Киевской Руси, часть огромной и изменчивой генетической группы, объединявшей славян, шведов, норвежцев и варягов. Он стал первым чужаком, с кем они встретились, и он жил среди них, изучал их культуру и впоследствии писал, что они вовсе не были глупыми варварами, какими их считали прежде.
— Ты усматриваешь здесь параллель? — спросил Огвай.
— А ты разве не видишь?
Огвай фыркнул и потер кончик носа подушечкой большого пальца. Ногти у него были толстые и черные, словно осколки эбонита. На каждом то ли выгравированы, то ли высверлены сложные символы.
— Гедрат видел эту параллель. Ты использовал имя как шибболет.
— Да.
На некоторое время установилось молчание.
— Я понимаю, что меня сюда привели, чтобы ты решил мою судьбу, — заговорил вышнеземец.
— Да, это так. Решать предстоит мне, поскольку Гедрата больше нет с нами и я стал ярлом.
— А… не твоему примарху? — спросил вышнеземец.
— Королю Волков? Этот вопрос вряд ли его заинтересует. В тот сезон, когда ты здесь появился, Этт находился под опекой Тра, и Гедрат выполнял обязанности хозяина. Он приютил тебя по своей прихоти. А теперь я должен выяснить, не придется ли Тра пожалеть об этом. Ты действительно хочешь познать нас?
— Да.
— Это означает познать принципы выживания. И убийства.
— Ты говоришь о войне? Большую часть своей жизни я провел на Терре, в мире, раздираемом конфликтами на пути к восстановлению. Я повидал войну.
— Я имею в виду не только войну, — задумчиво произнес Огвай. — Война — это просто развитие и упорядочение более ясной деятельности — выживания. Проще говоря, иногда бывают моменты, когда для выживания ты должен оборвать жизнь других. Этим мы и занимаемся. И весьма преуспели в своем деле.
— Я ничуть не сомневаюсь в этом, сэр.
Огвай взял свою чашу обеими руками и медленно поднес ко рту, готовясь сделать еще глоток.
— Жизнь и смерть, — негромко произнес он. — Вот чем мы занимаемся, вышнеземец. — Он произнес его прозвище язвительно, словно в насмешку. — Жизнь и смерть, и место, где они пересекаются. В этом месте мы действуем. В этом пространстве мы обитаем. Там вершится вюрд. Если ты хочешь пойти с нами, тебе придется узнать о жизни и смерти. Тебе придется приблизиться к ним обеим. Скажи, подходил ли ты когда-нибудь вплотную к той или другой? Был ли ты в том месте, где они встречаются?

Он слышал музыку. Кто-то играл на клавире.
— Почему я слышу музыку? — спросил он.
— Я не знаю, — ответил Мурза.
Его это не слишком волновало. Мурза сидел за поцарапанным столом и просматривал толстую пачку манускриптов и карт.
— Это клавир, — добавил Хавсер, склонив голову набок.
Стоял прекрасный солнечный день. Белая пыль, поднимаемая артобстрелом, высушила следы вчерашнего дождя и очистила темно-голубое небо, такое же голубое, как обтянутая бархатом шкатулка. Солнечные лучи проникали сквозь выбитое окно и дверной проем, а вместе с ними прилетала далекая музыка.
Прежде это здание занимала канцелярия, возможно, здесь был отдел патентов или юридическая контора, но бронебойный снаряд прошел сквозь верхний уровень навылет, словно пуля сквозь череп. На полу главного офиса, где они сейчас находились, темнели синие пятна чернил из сотен пузырьков, сметенных с полок и разбившихся вдребезги. Чернила впитались и высохли еще несколько месяцев назад. Синий пол гармонировал с голубым небом. Хавсер стоял в пятне солнечного света и слушал музыку. Игры на клавире он не слышал уже несколько лет.
— Посмотри-ка, — окликнул его Мурза и протянул ему пиктер.
Хавсер взял аппарат и вгляделся в изображение, проецируемое на заднюю стенку.
— Качество не слишком хорошее… — начал Хавсер.
— Компенсируй мозгами, они у тебя есть, — оборвал его Мурза.
Хавсер улыбнулся:
— Навид, это самое приятное из всего, что ты мне когда-нибудь говорил.
— Забудь, Кас. Посмотри на пикт. Это та самая шкатулка?
Хавсер снова посмотрел на снимок и сравнил его с различными древними архивными пиктами и справочными чертежами, которые Мурза разложил на столе.
— Она выглядит как настоящая, — сказал он.
— Она выглядит прекрасно, вот как она выглядит, — засмеялся Мурза. — Но я не желаю получить нагоняй, как тогда, в Лангдоке. Мы должны быть уверены, что она настоящая. Взятки, которые мы дали, комиссионные искателю. И расходы на этом не кончились, можешь не сомневаться. Местное духовенство придется убеждать деньгами, чтобы они сделали вид, будто ничего не видят.
— В самом деле? Я-то думал, что они нам благодарны. Мы пытаемся сберечь их наследие, пока его не уничтожила война. Они должны понимать, что мы спасаем то, что они спасти не могут.
— Ты, как никто другой, мог бы знать, что все обстоит гораздо сложнее. Кому это и понять, как не прилежному катарскому мальчику вроде тебя.
Хавсер не клюнул на наживку. Он никогда не пытался скрывать убеждений, привитых ему в детстве. В общине, ставшей ему домом, следовали учению катаров, как, впрочем, и во всех общинах и лагерях, обслуживающих возведение Ура. Город, построенный верующими для верующих. Эта привлекательная идея стала одной из множества подобных идей, которые пытались претворить в жизнь, но они не состоялись и не стали опорой человечества после Долгой Ночи. Хавсер никогда не считал себя ревностным приверженцем катаров, но с бесконечным уважением и терпением относился к идеям людей вроде ректора Уве. А ректор, в свою очередь, никогда не оказывал давления на Хавсера. Он поддерживал его стремление поступить в университет. Много лет спустя, из разговора с деканом факультета, Хавсер почти случайно узнал, что получил стипендию на обучение в Сардисе только благодаря письму ректора Уве главе приемной комиссии.
Без ректора Уве Хавсер никогда не смог бы покинуть общину и Ур и поступить в академию. Если бы он не получил место в Сардисе, он так и остался бы в общине до того дня, когда с западных склонов радиоактивных земель спустились хищники — хищники-люди — и положили конец мечте об Уре.
При воспоминании об этом спасении ему становилось не по себе даже через двадцать лет.
Тема традиций, истории веры и религии всегда интересовала Хавсера, но в это время трудно было верить в любого бога, который никак не давал знать о своем существовании, когда в мире жил человек, заявивший о себе именно таким образом. Все говорили, что Император пресекал все попытки назвать его Богом или как-то по-другому приписать ему свойства божества, но нельзя отрицать и тот факт, что после его возвышения все современные религии в мире постепенно иссякли, словно ручейки под палящим солнцем.
А вот Мурза скрывал свою религию. Хавсер достоверно знал, что Мурза тоже был воспитан в катарской вере. Время от времени они даже обсуждали это учение. Одним из направлений этой веры был милленаризм. Протоверование, давшее начало этому направлению, заключалось в том, что настанет конец света, Апокалипсис, и тогда Спаситель поведет праведников в рай. Да, Апокалипсис наступил. Его называли Эрой Раздора и Древней Ночью. Но Спасителя не было. Некоторые философы утверждали, что грехи и преступления человечества слишком велики и ему отказано в искуплении. Спасение было отложено до тех пор, пока люди не настрадаются, и только тогда исполнится пророчество.
Это утверждение совершенно не устраивало Хавсера. Никто не знал и не мог вспомнить, какое именно из преступлений людей так сильно разгневало бога. Тяжело искупать грехи, если даже не знаешь, в чем они состоят.
Еще ему не нравилось, что в возвышении Императора все большее число людей видят свидетельство завершения страданий.
— Прости. Религию так легко высмеивать, — сказал Мурза.
— Верно, — согласился Хавсер.
— Религию легко обвинять в неадекватности. Груда суеверного хлама. У нас есть наука.
— Есть.
— Наука и технология. Мы настолько просвещенная раса, что не нуждаемся в вере.
— К чему ты все это говоришь? — спросил Хавсер.
— Мы забыли, что дала нам религия.
— И что же это?
— Тайна.
Вот какой аргумент он выдвинул. Тайна. Религии всех народов требовали от своих последователей веры в нечто необъяснимое. Надо было быть готовым принять вещи, которых ты никогда не сумеешь понять, которые необходимо воспринимать только на веру. Тайны, лежащие в основе религий, нельзя постичь, их можно только чтить, поскольку они олицетворяют нашу ничтожность в масштабе космоса. Наука отвергает подобный подход, утверждая, что все должно быть объяснено, а то, что объяснению не поддается, недостойно нашего внимания.
— Нельзя же считать простым совпадением, что в большинстве древних религий существуют предания о запретной истине, об опасном знании. О вещах, которых людям знать не следует.
Мурза умел выбирать слова. Хавсер подозревал, что Мурза с большим пренебрежением относится к вере, в которой был воспитан, чем он сам, хотя Мурза верил, а Хавсер — нет. Но Хавсер все же сохранил уважение к моральным принципам катаризма. Мурза же с большим удовольствием высмеивал тех, кто открыто признавался в своей вере, называя их безнадежными идиотами.
Но он верил, и Хавсер знал об этом. Об этом свидетельствовали маленький крестик, мелькавший под его одеждой, и коленопреклоненные молитвы, совершаемые Мурзой в те моменты, когда он считал, что его никто не видит. За язвительными выпадами Мурза прятал огонек религиозности, который хранил в своей душе, чтобы не лишиться ощущения тайны.
В погоне за тайной Мурза и Хавсер отправлялись в экспедиции, чтобы в самых затерянных уголках мира обнаружить бесценные осколки знаний. Спасенная информация помогала раскрыть тайны, которые, подобно ожогам, остались на ткани коллективного знания человечества после Древней Ночи.
Иногда стремление постичь тайну приводило их к духовным реликвиям. Например, осетинские молельные шкатулки. Никто из них не придерживался веры, которая привела к их созданию, никто не верил в священную силу хранившихся там предметов. Но они оба сознавали важность тайны этих предметов для последующих поколений и их ценность для культуры всего человечества.
Эти молельные шкатулки поддерживали веру в той области Терры, которая за время Древней Ночи превратилась в пепел. Вряд ли здесь сохранились какие-то частицы информации практического значения. Но изучение этих шкатулок, принципов их изготовления и хранения могло рассказать о мышлении этих людей, об их представлении о занимаемом ими месте во Вселенной, где наука становилась все более враждебной.
С улицы послышался какой-то шум, и в потоке солнечного света появилась Василий.
— А, капитан! — воскликнул Мурза. — А я уже хотел послать за тобой.
— Готовы отправляться? — спросила Василий.
— Да, через Старый Город к условленному месту встречи, — ответил Хавсер.
— Наш связник придет с товаром, — добавил Мурза.
Капитан недовольно нахмурилась:
— Меня тревожит ваша безопасность. За последний час активность в этом районе резко возросла. Я получаю донесения о действиях бригады Н по всей долине до самого улья Рожник. Дорога через Старый Город грозит опасностью.
— Мой дорогой капитан, Кас и я всецело полагаемся на тебя и твоих солдат.
Василий улыбнулась и пожала плечами. Этой миловидной женщине было слегка за тридцать, и доспехи Ломбардийского Хорта не могли скрыть женственных линий ее фигуры. Ее правая рука лежала на висящем на плече хромированном четтере. Патронная лента, протянувшаяся от ранца к оружию, отражала солнечный свет. Глаза закрывал огромный щиток из тонированного желтого пластека, похожий на визор летчика. Хавсер знал, что изнутри его поверхность мерцает индивидуальными дисплеями и прицельными графиками. Он увидел все это, когда однажды попросил у нее разрешение примерить щиток. Женщина усмехнулась и, затянув потуже ремешок под его подбородком, объяснила значение каждой метки. На самом деле ему просто хотелось увидеть ее лицо. У нее были потрясающие глаза.
На улице уже собрались солдаты Хорта. Вокс-офицеры со своими тяжелыми заплечными станциями и раскачивающимися антеннами были похожи на огромных жуков. Солдаты проверяли четтеры и мелтеры и делились на стрелковые группы. Желтые визоры отбрасывали яркие блики.
На вершине холма раскинулся непритязательный субулей, уже изрешеченный и основательно разрушенный обстрелами. У подножия, словно сплетение древесных корней, во все стороны расходились древние извилистые улицы Старого Города. С южной стороны до Хавсера доносился грохот обстрела, и случайные снаряды порой с воем пролетали над их головами.
Хавсер и Мурза провели в этом районе уже три месяца, пытаясь отыскать молитвенные шкатулки через сложные цепочки искателей и перекупщиков. По слухам, в этих шкатулках, согласно традициям местного протокрестового поклонения, хранились останки уважаемых личностей, живших до наступления Эры Раздора. В некоторых находили древние бумажные свитки и диски устаревшего формата. Мурзу больше всего тревожили перспективы перевода.
К настоящему моменту они получили две шкатулки. Сегодня, пока военные действия не вынудили их покинуть район, они надеялись добыть третью, и наиболее хорошо сохранившуюся. Реликвия уже шесть столетий находилась во владении и под охраной небольшой подпольной группы верующих, а сделанные девяносто лет назад снимки какого-то антиквара свидетельствовали о ее высокой ценности. Кроме того, в заметках антиквара упоминалось о значительном рукописном материале.
— Мои распоряжения выполнять беспрекословно, — предупредила их Василий, как говорила каждое утро перед отправлением в путь.
За пределами здания они передвигались только в сопровождении эскорта.
— А ты слышишь музыку? — спросил Хавсер.
— Нет, зато я слышала, что у тебя сегодня день рождения, — предупредила их Василий.
Хавсер покраснел:
— У меня нет дня рождения. Я хотел сказать, что лишь примерно могу назвать дату своего появления на свет.
— Этот день указан в твоем биофайле.
— Ты заглядывала в мое личное дело? — удивился Хавсер.
Она напустила на себя равнодушный вид.
— Я за вас отвечаю и должна кое-что знать.
— Видишь ли, капитан, день рождения в моем биофайле был записан воспитавшим меня человеком. Я найденыш, и день рождения может быть когда угодно.
— Угу.
— А зачем тебе это было нужно?
— Просто я подумала, что сегодня вечером, когда покончим с этим дельцем, мы могли бы пропустить по стаканчику за твое здоровье.
— Превосходная идея.
— Я тоже так думаю. Значит, сорок?
— Можешь поздравить.
— Ты выглядишь на тридцать девять, и ни днем старше.
Хавсер рассмеялся.
— Хватит любезничать, — вмешался Мурза.
На его адрес только что поступил еще один пикт от посредника. Это было очередное изображение шкатулки, на этот раз с открытой крышкой. Сам снимок был качественнее, чем все предыдущие.
— Он как будто дразнит нас, заманивает, — сказал Хавсер.
— Он говорит, что шкатулка надежно спрятана в подвале общественного здания в полукилометре отсюда. Она ждет нас. Он согласовал со старейшинами культа условия и размер вознаграждения. Они рады, что шкатулка будет переправлена в безопасное место, пока война не стерла город с лица земли.
— Но все же они не отказываются от вознаграждения, — заметила Василий.
— Это для посредника, а не для старейшин, — пояснил Хавсер. — Рука руку моет.
— Не пора ли двигаться? — резко бросил Мурза. — Если нас не будет на месте через двадцать минут, сделка не состоится.
Василий подала сигнал солдатам.
— А он очень нетерпелив, не так ли? — тихонько сказала она Хавсеру, кивнув в сторону ушедшего вперед Мурзы.
— Да, с ним такое случается. Он боится упустить возможность.
— А ты?
— Между нами есть существенная разница. Я хочу сохранить знания, любые знания, потому что любое знание — это лучше, чем ничего. А Навид, как мне кажется, стремится отыскать решающую информацию. Знания, которые изменят мир.
— Изменят мир? Как это?
— Я не знаю… Может, надеется обнаружить давно утраченные научные истины. Или забытые технологии. Или назовет нам имя бога.
— Я тебе скажу, как вы можете изменить мир.
Она засунула руку в пристегнутую на бедре сумку и вытащила сложенный пополам пикт-снимок. Солнечный день, улыбающийся подросток.
— Это сын моей сестры, Исак. В нашей семье все мужчины по традиции носят это имя. Она вышла замуж и растит детей. Мне пришлось поступить на военную службу. Всю свою зарплату за вычетом необходимых расходов я отсылаю семье. Исаку.
Хавсер посмотрел на снимок и вернул его.
— Да, — сказал он. — Я понимаю, о чем ты говоришь, и согласен с тобой.
Затем они свернули за угол и увидели клавир.
Это была вертикальная модель, у которой не хватало боковой панели. Кто-то по неведомой причине, за исключением того, что инструмент просто уцелел после бомбежки, выкатил его на середину улицы. Играл старик. Стула у него не было, и, чтобы дотянуться до клавишей, ему приходилось сильно сутулиться. Когда-то он, вероятно, был настоящим мастером. Пальцы еще не утратили гибкости. Хавсер постарался припомнить мелодию.
— Я же говорил вам, что слышу музыку, — произнес он.
— Очистить улицу, — через вокс-сеть приказала своим людям Василий.
— Разве это необходимо? — спросил Хавсер. — Он никому не причиняет вреда.
— Бойцы бригады Н даже детей обвязывают отравляющими гранатами, — отрезала она. — Я не собираюсь играть с судьбой, когда на пути этот старик и деревянный ящик, в котором может поместиться небольшой ядерный заряд.
— Справедливо.
Старик поднял голову и улыбнулся подходившим солдатам. Он громко поздоровался и, не закончив пьесу, начал наигрывать другую мелодию. В ней нельзя было не узнать «Марш Объединения».
— Нахальный старикан, — пробормотал Мурза.
Солдаты окружили музыканта и начали убеждать его прекратить игру. Старик пропустил несколько нот, потом сфальшивил и рассмеялся. «Марш Объединения» превратился в веселую танцевальную мелодию.
— Итак, твой день рождения, — сказал Мурза, повернувшись к Хавсеру.
— Раньше ты никогда о нем не вспоминал.
— Раньше тебе не исполнялось сорок, — парировал Мурза. Он запустил руку во внутренний карман куртки. — У меня кое-что для тебя есть. Это просто безделушка.
Музыка смолкла. Солдаты Хорта наконец-то убедили старика отойти от клавира. Его нога отпустила правую  педаль. Послышалось металлическое гудение, как будто разматывалась пружина часового механизма, и в клавире сработал взрыватель наномины.
Клавир в одно мгновение исчез, вместе с ним пропал старик, а окружавшие их солдаты вспыхнули, словно головки хлопка. Дорожное покрытие разлетелось вихрем каменных осколков, дома с обеих сторон улицы рухнули, Мурзу сорвала с места ударная волна, его кровь брызнула в глаза Хавсеру. Сам он тоже взлетел на воздух, и в краткое мгновение встречи жизни и смерти перед ним открылись все тайны мироздания.

Огвай решил обдумать свое решение и до тех пор отослал вышнеземца. Наконец по прошествии сорока или пятидесяти часов по его подсчетам, в течение которых он не видел никого, кроме приносившего еду трэлла, на пороге комнаты по приказу ярла появился воин по имени Эска.
— Ог сказал, что ты можешь остаться, — равнодушно произнес он.
— А я… Я хотел узнать, как мне приступить к работе? Есть какие-то формальности? Определенный стиль или принципы для сказаний?
Эска пожал плечами.
— У тебя ведь есть глаза, так? Глаза, голос и память? Значит, у тебя есть все, что нужно.

Часть вторая
ВОЛЧЬИ ИСТОРИИ

Глава 5
У ВРАТ ОЛАМСКОГО БЕЗМОЛВИЯ

Однажды при случае он попросил, чтобы ему дали оружие. Трэллы и слуги, которые растирали маслом воинов роты и готовили их к вылазке, захихикали под своими масками-черепами и масками-мордами.
Медведь сказал, что в этом нет необходимости.
Безмолвие разместило своих защитников на главных уровнях ремонтного дока. Сам док представлял собой огромное сферическое строение, сравнимое по размерам с небольшим спутником. Массивные соты конструкции из легированного металла окружала оболочка пустотной брони, а в самом центре, словно косточка в мягкой ягоде, покоился почти законченный Инструмент.
Глубокое сканирование не прояснило ничего, кроме формы, — это был тор диаметром два километра. В нем не было обнаружено никаких пустот, следовательно, присутствие экипажа не предусматривалось. По мнению командующего Сороковой имперской экспедиционной флотилией, беспилотное устройство могло служить только орудием уничтожения, и Огвай Огвай Хельмшрот был склонен с ним согласиться.
Тра проникла внутрь через полярную крышку мегаструктуры ремонтного дока. А затем рота начала спуск по гигантскому каркасу, внутри которого скрывался Инструмент. Волки летели вниз, перенося вес тела с одной руки на другую, перекатываясь с носка на пятку, обхватывая стойки коленями, скользя, падая, прыгая с верхней опоры на нижнюю.
Хавсер представлял, что этот процесс будет примитивным и неконтролируемым, что Астартес, отягощенные дополнительным запасом оружия, станут неуклюжими и будут как обезьяны продираться сквозь полог металлических джунглей.
Ничего подобного. Их движения даже отдаленно не напоминали движения приматов. Они стекали вниз сквозь переплетение балок подобно жидкости, темной и густой, как мьод или кровь. Иногда поток замедлялся, просачивался по каплям, но затем снова мчался вниз, отыскивая кратчайший путь к намеченной цели.

Это наблюдение со временем принесло Хавсеру первую похвалу его искусству скальда.

Волки спускались стремительно, но делали это бесшумно. Ни приглушенного ворчания, ни напряженного вздоха, ни треска вокса, ни звона и лязга обнаженного оружия или разболтавшегося доспеха. Волосы убраны назад и покрыты лаком или заплетены в косички. К перчаткам и подошвам для лучшего сцепления прикреплены чешуйки земляного гроссвалура. Острые края доспехов обернуты кожей или мехом. Губы под плотными кожаными масками крепко сжаты.
По силе и массивности защитники Безмолвия не уступали Астартес. Именно с такой целью их и создавали. Каждый обладал повышенной чувствительностью к движению, свету, теплу и запаху феромонов. Но они почему-то до сих пор не замечали приближения Волков.
Хавсер удивлялся, почему воины Тра до сих пор не обнажают оружие. У него началась паника. Великая Терра, они все забыли вытащить оружие! Эти слова едва не сорвались с его губ, когда Волки начали прыгать с балок каркаса на защитников, патрулирующих внизу.
Почти все целились в шею. Защитники обладали немалой массой, но веса одетого в доспехи Астартес, падавшего сверху, было достаточно, чтобы свалить их на пол. Астартес, не прибегая к оружию, голыми руками хватали свою жертву за голову и резко дергали вверх, ломая шейные позвонки.
Это было эффективное и безжалостное истребление. Волки использовали массу своего тела как противовес, помогающий разорвать усиленные сталью позвоночники. Первыми звуками сражения стали почти непрерывные щелчки пяти десятков сломанных шей. Треск звучал безостановочно, словно на огромной палубе запускали фейерверк. Словно хруст костяшек пальцев.
Завыли и зазвенели сигналы тревоги и медицинской помощи. Из поверженных охранников лишь немногие погибли безвозвратно, поскольку их жизненный процесс сильно отличался от человеческого. При разрыве связи между мозгом и предназначенными для сражений телами защитники просто стали беспомощными и неподвижными. Все огромное строение дока зазвенело от сигналов тревоги. По мере того как информация распространялась по различным каналам общественной сети Безмолвия, тревога передавалась с одного уровня на другой.
Теперь скрытность стала излишней.
После первых стычек Волки вскочили на ноги. И неожиданно у всех них в руках появилось оружие. Они выбрали самый быстрый способ вооружиться: завладеть уже готовым к бою оружием, зажатым в парализованных руках лежащих защитников. Волки поднимались с пола, уже держа наготове элегантные хромированные термоизлучатели и гравитационные ружья. Хавсер отметил про себя, хотя никогда и не упоминал об этом вслух, что это оружие в руках воинов Стаи выглядело очень необычно и неуместно. Все равно что стеклянные скульптуры или стерильные хирургические инструменты в зубах диких псов.
Вместо этого он в своем сказании отметил другое обстоятельство. Король Волков не зря учил применять против врагов их же собственное оружие. Противники могут создать удивительную броню, но Волки Фенриса на деле узнали, что эффективность вражеской защиты всегда пропорциональна эффективности его оружия. Возможно, это основательно продуманная философия, но, скорее всего, простой инстинктивный вывод. Вот вероятный ход мыслей противника: «Я знаю, что степень крепости брони может достичь значения X, поскольку я сумел этого добиться. Поэтому необходимо оружие, чтобы оно пробило броню крепости X, на случай столкновения с противником в такой же броне, поскольку это возможно».
Из термоизлучателей вырывались тонкие лучи испепеляющего яркого света, от которого резало глаза. Они не издавали шума, кроме резких хлопков, когда луч поражал цель.
Гравитационные ружья стреляли шариками из сверхплотного металла, которые оставляли размазанный след в воздухе, словно грязные пальцы на стекле. Это оружие было громче. Звук выстрела напоминал щелчок хлыста, сопровождаемый странными всхлипываниями энергетической батареи. В отличие от термоизлучателей, которые разрезали броню защитников и прожигали тело до внутренностей, гравитационные снаряды пробивали крошечные входные отверстия, зато на вылете оставляли огромные рваные раны. Пораженные защитники резко останавливались, когда грудь разрывали термолучи, и вздрагивали от ударов пуль, после чего из спины вылетали обломки пластика, осколки костей и брызги внутренней жидкости.
Это было жалкое зрелище. Военное искусство Безмолвия было известно не одно столетие и на много световых лет вокруг, а защитники представляли собой элитное подразделение. И вот теперь они падали, словно неуклюжие увальни в гололед, словно клоуны в пантомиме. Десяток, два десятка, три десятка воинов уже лежали — кто на спине, кто лицом вниз, но ни один из них не сумел ответить огнем на огонь. Ни один. 
Когда защитники наконец начали сопротивляться, Волки разыграли следующую карту. Они побросали захваченное оружие и обратились к своему собственному. В основном к болтерам. Общественные сети Безмолвия поспешно проанализировали природу угрозы и организовали немедленное реагирование. Это заняло у них чуть меньше восьми секунд. Основной броней защитникам служила оболочка, сплетенная из стали, но у каждого из них в качестве дополнительного заграждения от внешней угрозы имелось регулируемое силовое поле. Всего через восемь секунд после начала стрельбы общественные сети Оламского Безмолвия успешно и точно идентифицировали примененное против защитников оружие и изменили структуру силовых полей.
В результате защитники были окружены барьером, препятствующим поражению термолучами и гравитационными шариками, но в тот же самый момент на них обрушился огонь имперских болтеров.
Репутации Безмолвия был нанесен еще один удар. Бойцы Тра, стреляя от груди, рассредоточились и продолжали истреблять пытавшихся перегруппироваться защитников.
«Вот для этого, — подумал Хавсер, — вот для такой работы, для таких заданий и существовали роты Волков».
Ему еще ни разу не приходилось видеть болтеры в бою. За все восемь с лишним десятилетий своего существования ни в одном вооруженном конфликте, свидетелем которого он был, он ни разу не видел, как стреляет болтер. Чрезвычайно мощные и до крайности простые, болтеры служили символом имперского превосходства и объединения Терры. Оружие стало отличительным признаком Астартес. Немногим людям хватило бы сил удержать его. Это грубое механическое оружие пришло из прошлых веков, а отсутствие сколько-нибудь сложных узлов сводило на нет риск отказа. Продукт грубой технологии, вместо того чтобы заменяться на более сложное и современное оружие, был лишь немного усовершенствован и увеличен в размерах. Астартес с болтером — это то же самое, что человек с карабином, только гораздо крупнее и мощнее.
Это зрелище заставило Хавсера вспомнить, насколько Волки отличаются от людей. Он уже довольно давно жил среди них и перестал обращать внимание на их гигантский рост.
Тем не менее, по сравнению с силами Безмолвия, Астартес выглядели гораздо привычнее.
Измерение черепа и прочие биологические исследования, которым подверглись захваченные в плен особи, подтвердили их терранское происхождение. В какой-то момент, еще до наступления Древней Ночи, одна из групп колонистов принесла генофонд Терры в этот удаленный и всеми забытый уголок Галактики. Командующий Сороковой экспедиционной флотилией, технические советники и ученые сошлись во мнении, что исход имел место в период Первой Великой Эры Технологии, по всей вероятности, еще пятнадцать тысячелетий назад. Уровень технологий Безмолвия был настолько высоким и так сильно отличался от терранских и даже, марсианских стандартов, что можно было предположить либо длительную изоляцию, либо влияние культуры ксеносов.
На какой-то ранней стадии жизни вне Терры люди Безмолвия отказались от своей человеческой сущности. Они существовали в больших сообществах, объединенные общественными сетями связи, которые подключались к мозгу сразу после рождения. Большей частью плоти они жертвовали еще в детстве, участвуя в ритуальных операциях, которые подготавливали их к переходу в искусственное тело. В конце концов во взрослых обитателях Безмолвия из органики оставались только мозг, череп и позвоночник.
Все это размещалось в шейном отделе элегантно спроектированного гуманоидного корпуса, содержащего машинные аналоги внутренних органов, необходимых для питания и поддержки мозга.
Именно поэтому вокруг подстреленных защитников вместо крови растекалась почти фиолетовая жидкость.
На головах жители Безмолвия носили колпаки из переплетающихся серебряных проводов, а вместо лиц у них были голографические маски. При поражении болтерными снарядами маски мигали и быстро исчезали, оставляя открытой добровольно принятую нечеловеческую наружность.
Хавсер спускался со всеми воинами Тра, но только сидя на шее Эски, который строго-настрого приказал ему хорошенько держаться. Он изо всех сил прижался к Астартес, и Эска помчался вниз, словно дополнительный вес не имел ни малейшего значения. Все время головокружительного спуска, когда от гибели его удерживали только судорожно сжатые на шее Эски пальцы, Хавсер не закрывал глаза. Он смог удержаться, потому что не раз прыгал вниз в трубах Этта, чтобы преодолеть страх высоты. Он смог это сделать, потому что знал, что так надо. От него этого ожидали.
На главном уровне, когда началась атака, Эска поставил его на ноги и приказал держаться в его тени. Огромная отполированная палуба уходила вдаль по обе стороны от них и слегка опускалась по краям, словно поверхность мира, наблюдаемая с орбиты. Каркас над головой напоминал переплетение зарослей колючего кустарника. В воздухе свистели болтерные снаряды.
Хавсеру не надо было напоминать об осторожности.
Через пять минут после начала схватки Безмолвие наконец начало огрызаться. Первая кровь Стаи пролилась, когда в Галега угодил гравитационный шарик. Выстрел превратил его левую руку от локтя и ниже в окровавленный сучок, на котором лязгали браслеты из разбитой брони. Не обращая внимания на боль, Галег бросился навстречу своему обидчику и замахнулся цепным топором. С его раненой руки с шипением поднимались струйки пара и сочилась кровь.
Выстрел был сделан не защитником. Трое «худяков» — облегченная и более технологичная версия — подобрали оружие убитого защитника и установили его на мостках. Они успели сделать еще два отчаянных выстрела, прежде чем Галег ворвался на трап и обезглавил врагов своим завывающим оружием. Он с наслаждением орудовал топором и издавал гортанные крики каждый раз, когда под его ударами трещали корпуса и искрили электрические цепи.
Покончив с тремя противниками, Галег заявил о своей готовности продолжать бой, взметнув над собой окровавленный кулак. От этого жеста у Хавсера похолодела спина.
Несколько защитников оборонялись у входа в главный инженерный отсек с помощью усиленного аналога гравитационного ружья, для управления которым требовалась целая команда. Мощный залп из невидимого источника мгновенно уничтожил Хьяда, первого из Волков, попавшего в зону обстрела. Медведь приказал своим воинам отойти в сторону. Подставлять себя под выстрелы не имело никакого смысла. Хавсер увидел, как Медведь вытащил небольшой цельнометаллический топорик и принялся высекать метки на переборке неподалеку от входа. Точные и четкие движения говорили о том, что он проделывал это не один раз: четыре глубокие зарубки образовали грубый ромб, а пятая легла поперек. Хавсер узнал рисунок на балке с первого взгляда.
Это было упрощенное до предела изображение глаза. Оберегающий символ.

Оламское Безмолвие проявило враждебность с первого момента контакта. Подозрительные и несклонные к сближению ни на каких условиях, его обитатели дважды оказывали сопротивление кораблям Сороковой флотилии, пытаясь выдворить экспедицию из космического пространства Безмолвия. Во время второй схватки Безмолвию удалось захватить в плен экипаж имперского корабля.
Командующий экспедиционной флотилией послал Безмолвию предупреждение о том, что главной целью Империума Терры являются мирный контакт и обмен и агрессивное поведение Безмолвия в этом случае недопустимо. Корабль и его экипаж должны быть освобождены. Необходимо начать переговоры и в диалоге с имперскими итераторами достичь взаимопонимания.
В результате было получено первое послание от Безмолвия. В нем подробно, словно ребенку или приручаемому животному, объяснялось, что именно Безмолвие является истинным и единственным наследником Терры. Как следует из его названия, мир в любой момент готов возобновить контакты с планетой-колыбелью. Безмолвие терпеливо ждет этого мгновения, несмотря на апокалипсические бури и потрясения.
А те, кто сейчас приблизился к планете, всего лишь притворщики. Они не те, за кого себя выдают. Это лишь грубая подделка какой-то чужой расы, имитирующая человечество.
Свои выводы Безмолвие подкрепляло присланными копиями результатов исследования пленников. Каждый пленник, как утверждало Безмолвие, продемонстрировал не менее пятнадцати тысяч отличий, что, согласно результатам вивисекции, неопровержимо свидетельствовало об их нечеловеческом происхождении.
Командующий Сороковой экспедиционной флотилией обратился за помощью к ближайшим Астартес.

Чем дольше Хавсер жил в Стае, тем больше Астартес старались с ним познакомиться. Неизвестные ему воины из рот, с которыми он не общался, приходили, разыскивали его и настороженно рассматривали золотистыми нечеловеческими глазами.
Они не пытались узнать его, чтобы доверять. Дело было не в доверии. Похоже, они хотели привыкнуть к чужому запаху, появившемуся в Этте.
Или кто-то, обладающий достаточной властью над стаей самых жестоких убийц Фенриса, приказал им принять его.
Казалось, что, как и в случае с Битуром Беркау, они придают огромное значение его сказаниям.
— Почему эти рассказы так важны? — спросил как-то вечером Хавсер, когда ему позволили разделить трапезу с Скарссеном и его партнерами по игре.
Настольные игры вроде хнефтафла, похоже, помогали воинам оттачивать стратегию.
Скарссен пожал плечами. Он был слишком занят, набивая рот мясом, совершенно не придерживаясь человеческих обычаев. Так не мог себя вести даже до предела изголодавшийся человек. Это были повадки зверя, подкрепляющего силы и не знающего, когда ему снова придется поесть.
Хавсер сидел над миской с рыбной похлебкой и горсткой сушеных фруктов. Астартес Фиф поглощали мьод и куски сырого мяса, красного и подпорченного, пахнущего медью и карболкой.
— Может, это из-за того, что вы ничего не записываете? — не унимался Хавсер.
Лорд Скарссен вытер с губ кровь.
— Воспоминания — это единственное, что имеет значение. Если ты что-то запомнил, ты сможешь сделать это снова. Или не делать.
— Вы учитесь?
— Это и означает учиться, — кивнул Скарссен. — Если ты можешь поведать сказание, значит, тебе известно, о чем идет речь.
— Кроме того, благодаря сказаниям мы не забываем о своих мертвецах, — вставил Варангр.
— И это тоже, — согласился Скарссен.
— Мертвецах? — переспросил Хавсер.
— Им становится тоскливо, если мы о них забываем. Ни один человек не должен оставаться одиноким и забытым своими товарищами. Даже если он стал вигхтом и ушел в темноту Подвселенной.
При свете лампы Хавсер попытался разглядеть лицо Варангра, но перед ним была только бесстрастная маска хищника.
— Когда я спал, — заговорил Хавсер, но умолк, поскольку еще не придумал окончание фразы.
— Ну? — раздраженно бросил Скарссен.
Хавсер встряхнулся, освобождаясь от мгновенного транса.
— Когда я спал… холодным сном, в котором вы меня держали… я слышал голос. Он говорил, что ему не нравится в темноте. Он скучает по огню и солнечному свету. Он сказал, что сотни, тысячи раз пересмотрел все сны. Он сказал, что не выбирал темноту.
Он поднял голову и обнаружил, что и Скарссен, и Варангр, и остальные воины Фиф перестали есть, уставились на него и внимательно слушают. Кое-кто даже не стер кровь с подбородка.
— Он сказал, что темнота выбрала его, — продолжил Хавсер.
Волки одобрительно забормотали, хотя их глотки превратили слова в негромкий рык леопарда.
Хавсер посмотрел на них. В мерцающем свете очага он видел среди теней только блестящие золотистые глаза и сверкающие зубы.
— Это был вигхт? — спросил он. — Я слышал голос из Подвселенной?
— У него было имя? — спросил Варангр.
— Кормек Дод, — ответил Хавсер.
— Значит, это не вигхт, — заявил Скарссен. Он ссутулился, как будто от разочарования. — Почти, но все же не он.
— Может, еще и похуже, — проворчал Трунк.
— Не говори так! — отрезал Скарссен.
Трунк склонил голову:
— Я понял свою ошибку и постараюсь ее исправить.
Хавсер спросил, что все это значит, но ему никто не ответил. Его рассказ на короткое время возбудил в них интерес, но теперь тема была исчерпана. Ярл снова вернулся к разговору о смерти.
— Мы сжигаем своих мертвецов, — сказал Скарссен. — Таков наш обычай. На Фенрисе нет мест для погребения. Зимой земля твердая как камень, а летом ее очертания слишком изменчивы. Мы не ставим ни памятных знаков, ни надгробий, не роем могил на радость червям, как делают другие люди. Зачем все это мертвому человеку? Кто захочет, чтобы его вигхт был придавлен землей и прикован к одному месту? Если нить оборвана, он должен бродить там, где ему нравится. А надгробный камень пришпилит его к земле.
— Сказание лучше, чем камень, — добавил Варангр. — Лучше, чтобы помнить мертвых. А ты знаешь, как поминать мертвых, скальд?

Медик, лечивший его на полевой станции в Восточном Рожнике, потратил немного времени, чтобы рассказать, что им почти удалось спасти его ногу.
— Осколочное ранение вылечить нетрудно, — сказал он, словно обсуждая покраску стен. — Все дело в ударной волне. Тебя бросило в стену, а потом сверху упала балка.
Хавсер ничего не чувствовал. Он полагал, что все ощущения подавляли опиаты. Полевая станция Ломбардийского Хорта была в самом бедственном положении и явно испытывала недостаток снабжения. Халат, маска и шапочка медика не отличались чистотой, так что было ясно, что он не переодевается между посещениями пациентов. Но на хромированном инструментальном подносе рядом с его койкой лежало несколько недавно использованных шприцов. Медики тратили на него драгоценные препараты. Он пользовался особым вниманием. На важного пациента тратил свое время специалист.
Вполне вероятно, из-за него погибнут несколько солдат или, по крайней мере, будут страдать от боли.
А он ничего не чувствовал.
— Я уверен, аугментика компенсирует потерю, — ободряющим тоном сказал врач.
Он казался очень усталым. Вернее, его глаза казались усталыми. Поверх забрызганной маски Хавсер только и мог видеть что усталые глаза.
— Жаль, но здесь я больше ничего сделать не могу, — продолжал медик. — У меня нет соответствующих ресурсов.
Глаза без рта и носа. Хавсер ничего не ощущал, но сквозь наркотическое оцепенение пробилась какая-то мысль. Глаза без рта и носа, глаза поверх маски. Это неправильно. Он привык видеть по-другому. Рот без глаз. Улыбающийся рот и спрятанные глаза.
Потрясающие глаза, спрятанные под желтым визором.
— Василий, — произнес он.
— Хм? — откликнулся медик.
Снаружи донесся чей-то крик. Кибернетический транспорт привез новую партию носилок с ранеными.
— Василий. Капитан Василий.
— А. Она не выжила, — сказал медик. — Мы пытались ее спасти, но ранения оказались слишком тяжелыми.
Хавсер ничего не чувствовал. Его мысли недолго будут оставаться в таком состоянии.
— Мурза, — сказал он.
Губы стали липкими. Голос вытекал словно клей.
— Кто?
— Второй инспектор. Второй специалист.
— Мне очень жаль, — ответил медик. — Его убило взрывом. От тела почти ничего не осталось.

Хавсер помнил имена воинов, чьи нити оборвались во время взятия ремонтного дока на Безмолвии. Пятеро Астартес, пятеро бойцов Тра: Хьяд, Адтунг Седобородый, Глаз Шторма, Тьурл-на-Льду и Фултаг Красный Нож.
Две смерти он видел своими глазами, а впоследствии узнал все подробности об остальных, чтобы запомнить особенности каждого эпизода и соответственно отразить это в своем сказании.
К примеру, до того, как выстрел из тяжелой гравитационной установки превратил Хьяда в кровавый туман и груду обломков брони, воин лично уничтожил двух защитников Безмолвия. Один враг после удара был настолько изуродован, что уже не смог подняться на ноги, а второй попытался вцепиться в Хьяда, и его голографическое лицо замерцало, выдавая тщетные усилия преобразоваться в нечто более угрожающее. Но Хьяд кулаком пробил корпус противника и вырвал его позвоночник.
Да, Хьяд был таким, согласились воины Тра. Он не сдавался и шел до конца. Хорошее сказание.
Хавсер убедился, что нашел нужный стиль, и почувствовал себя увереннее.
Болтер Адтунга Седобородого был уничтожен в результате случайного попадания, но после этого он своим цепным мечом очистил от врагов целый сектор палубы ремонтного дока. Он с одинаковой легкостью крушил попадавшихся на пути «худяков» и защитников. Никто не видел, как два гравитационных снаряда пробили его броню, но Тхел, обнаруживший его тело сразу после смерти, сказал, что знаменитая борода Адтунга посинела от псевдокрови врагов. Его смерть была ненапрасной. После себя он оставил груду трупов и множество оборванных нитей. В концовке сказания об Адтунге Хавсер немного изменил принятой форме и упомянул о сне на фиолетовом снегу, чем заслужил одобрительное ворчание членов Тра.
Глаз Шторма ушел в Подвселенную после поражения раскаленным лучом. Он ослеп, а губы так обгорели, что уже не могли разомкнуться, но и после этого воин ударом топора рассек защитника от плеча до пояса. Хавсер своими глазами видел этот подвиг. Убитый воин увлекает в царство смерти своего противника.
Это сказание было воспринято в мрачном восхищенном молчании.
О Тьурле Хавсеру рассказал Эртунг Красная Рука. Тьурлом-на-Льду его прозвали из-за пристрастия к охоте даже на алебастрово-белых просторах Фенриса в период хель-зимы. С копьем или секирой он покидал безопасные недра горы и уходил на высокие плато Асахейма. О нем говорили, что его кровь никогда не остынет. А Эртунг добавлял, что это из-за выпитого мьода.
В тот день Тьурл охотился на палубах ремонтного дока. Он взял много трофеев. Так сказал о нем Хавсер. Ярость Тьурла не остывала ни на мгновение. Он не чувствовал холода.
Последним из павших был Фултаг Красный Нож. Последний эпизод, прежде чем закончить сказание о схватке в ремонтном доке. Фултаг возглавил атаку на контрольный центр Безмолвия и перерезал глотку общественной сети, так что вся информация вылетела из нее бесполезным шумом.
Вопреки ожиданиям Хавсера атака не стала актом вандализма. Воины Фултага не поддались жажде разрушения по отношению к предметам изощренной цивилизации и не крушили все подряд без разбору. Они выводили из строя главные узлы управления при помощи магнитных мин, прицельной стрельбы и грубой силы, но основную часть системы оставили Механикум для изучения и, если потребуется, для дальнейшего использования.
Высшие существа Безмолвия явно опасались возможности стрельбы в центре управления, и ни один из защитников здесь не был вооружен. Вместо этого весь отсек — геодезический купол в центральном доке прямо под Инструментом — охраняли суперзащитники. Это были настоящие титаны, усиленные тяжеловесы с ударными палицами и ускорительными молотами. У некоторых из них, словно у синекожих богов древних индузов, было по две пары верхних конечностей. А у других было по две головы, два посаженных рядом черепа для рудиментарных органических компонентов, закрытых серебристыми колпаками и голографическими масками.
Воины Фултага показали им, как надо управляться с секирами. Подошедший на помощь Улльсте стал свидетелем боя. Он рассказывал, что от каждого удара могучих конечностей сотрясалась вся палуба. Сокрушительные выпады валили с ног и суперзащитников, и Волков. В этой неистовой безжалостной схватке, охватившей все подходы к центральному отсеку, отлетающие тела громили сверкающие окна и разбивали пульты. Матовое покрытие пола мгновенно засыпали осколки стекла и пластмассы, обильно политые фиолетовой псевдокровью.
Первого суперзащитника Фултаг сбил с ног еще на ведущем к входу в купол пандусе. Он уклонился от удара палицей. Если бы он промедлил, оружие уничтожило бы его, несмотря на фенрисийскую закалку. Звук рассекающей воздух палицы можно было сравнить только со вздохом запыхавшегося фьорулалли, огромного морского чудовища.
Но, уворачиваясь от удара, Фултаг оступился, и исправить позицию до следующего выпада уже не хватало времени. Вместо этого он сумел размахнуться и обрушить на врага обух своей секиры. Тяжелое оружие разбило броню суперзащитника и нарушило работу конечностей с одной стороны. Это уравняло силы.
Фултаг мгновенно перевернул секиру и занял соответствующую позицию. Мощным ударом сверху вниз он отсек секирой одну руку суперзащитника повыше локтя, а вторую — у кисти. Обрубки, все еще сжимавшие окутанную энергетическим полем палицу, тяжело упали на палубу. Из разорванных гидравлических трубок хлынула фиолетовая жидкость.
Суперзащитник покачнулся и замер, словно не зная, что делать дальше.
— Да падай уже! — взревел Фултаг и ударил его ногой, как будто распахивал дверь.
Несколько бойцов его команды схватились с противниками на верхнем конце пандуса, у самого входа. Входной люк оказался заблокированным дерущимися воинами. Фултаг запрыгнул на перила пандуса, а оттуда взобрался на парапет, идущий по внешней стороне купола. Добравшись до первого окна, он выбил его рукояткой секиры и ворвался внутрь.
Сидевшие за пультами управления «худяки» повскакали с мест, как только окно взорвалось градом осколков, и поспешно стали отсоединяться от системы, пытаясь убежать. Одного из них Фултаг настиг и разрубил надвое. Затем на него бросился суперзащитник, и он отбил его палицу рукояткой оружия. Схватив секиру обеими руками, он словно копьем ударил врага в грудь, а потом лезвием рассек ему правое плечо.
Оружие застряло в теле воина Безмолвия. Но суперзащитник не умер. Он рванулся навстречу Фултагу. Волк выхватил нож, которым обрезал так много нитей, благодаря чему получил свое прозвище. При столкновении они рухнули на один из пультов, так что почти выбили его из креплений на полу и оборвали часть кабелей. Суперзащитник схватил Фултага за горло, но тот успел вонзить нож прямо в центр его лица.
Враг умер, и его обмякшее тело осталось лежать на пульте, словно жертва на алтаре.
Фултаг не успел оторваться от поверженного врага и встать на ноги, как второй суперзащитник нанес ему удар по спине своим молотом. Оружие разбило броню и раздробило ему левое бедро. С яростным ревом он обернулся к новому противнику, гневно сверкая золотистыми глазами. Сверхчеловеческая система жизнеобеспечения Астартес уже подавила боль, заблокировала поврежденные кровеносные сосуды и впрыснула адреналин, чтобы Фултаг мог продолжать двигаться на перебитой ноге.
Напавший на него суперзащитник был одним из четырехруких и двухголовых монстров. Его туловище было шире кузова лендспидера марки «Тайфун». Молот в его мощных конечностях казался церемониальным жезлом. Фултагу удалось уклониться от смертоносного удара, и молот обрушился на сорванный с места пульт и тело лежавшего на нем суперзащитника. Но очередной выпад достиг цели, сорвал правый наплечник и швырнул Астартес в сторону, к следующему ряду пультов. Фултаг зарычал, оскалив зубы и разбрасывая с губ капли крови. Раненый волк, но от этого он еще опаснее.
Он бросился на суперзащитника и попытался зажать его руки, чтобы избежать новых ударов. Воин Безмолвия был вынужден отступить на несколько шагов, но никак не мог освободить свои верхние конечности. Вторая пара рук вцепилась в разбитую броню и поврежденное бедро Фултага. Астартес вскрикнул от боли и нанес удар головой по левому черепу суперзащитника, что привело к замыканию в цепях голографической маски. Под голограммой открылось истинное лицо — очищенный от кожи череп, опутанный гибкими проводами. Из впадин смотрели лишенные век глаза. После удара головой один из них мгновенно раздулся и наполнился псевдокровью.
Фултаг с утробным ревом повторил удар. Противник отшатнулся, и в этот момент Волк попытался вырвать из рук суперзащитника его молот. Но скользкая от фиолетовой жидкости рукоять выскользнула из пальцев. Тогда Фултаг рванул на себя левый имплантат. Голова выскочила из плечевого гнезда вместе с шеей и обрывком позвоночника. Выдернутый череп вызвал извержение жидкости, словно послед при родах. Фултаг сплюнул.
Он схватил оторванную голову за обрывок позвоночника, раскрутил ее, как раскручивают перед броском пращу, и стал бить суперзащитника, пока не расколол его второй череп.
Воины Тра одобрили его поступок.
После этого к Фултагу устремились другие враги, а единственным оружием в пределах досягаемости был ускорительный молот. Это и сгубило Фултага. Как только против защитников стало применяться их собственное оружие, Безмолвие предприняло определенные меры. В то же мгновение, когда Фултаг попытался взмахнуть молотом, из его рукоятки вырвался мощный энергетический заряд, который и сжег воина на месте.
Люди, сидевшие вокруг, мрачно закивали. Обман, ловушка, хитрость врага — все это обыденность войны. Они поступили бы точно так же, как Фултаг. Он погиб с честью и сдерживал натиск суперзащитников, давая возможность воинам Тра захватить центр управления.
О павших воинах заботились волчьи жрецы. Их темные фигуры Хавсер мельком видел в день своего пробуждения в госпитале-морге. Жрец, служивший в Тра, носил имя Найот Плетущий Нити.
Гибель Фултага причиняла Хавсеру наибольшее беспокойство. Органические составляющие его тела сгорели полностью, и Найоту Плетущему Нити ничего не осталось.
Хавсер не знал, что это означает.

Корабль подошел сразу, как только Тра доложила о захвате ремонтного дока. Все почувствовали, как задрожала мегаструктура от сокрушительных ударов мощных корабельных энергетических орудий. Выстрелы уничтожили второстепенные доки и обслуживающие их корабли, после чего основной док был окончательно выведен из строя.
Палуба продолжала вибрировать. Вдали, словно аритмичные удары гонга, рождающие эхо в мраморном дворце, слышались глухие раскаты. Воздух вокруг стал другим — более сухим, как будто в нем растворился пепел или сажа. Хавсеру стало страшно. Страшнее, чем в разгар сражения среди воинов Тра. Он представил себе многочисленных калькулюс бомбарди в монашеских капюшонах, выстроившихся на золотых хорах вокруг артиллерийской батареи корабля и монотонно распевавших сложнейшие алгоритмы прицеливания. Вероятность ошибки всегда есть, и достаточно малейшей неточности, одной неверной цифры, чтобы луч мегалазера на дистанции в шестьдесят тысяч километров отклонился на метр вправо или влево. Весь ремонтный док тогда взорвется, словно бумажный фонарик, наполненный горючим газом.
Хавсер понимал, чем это вызвано. Он верил, что воины Тра сумеют защитить его даже от самых опасных суперзащитников. Он боялся только в тех случаях, когда они не имели возможности контролировать ситуацию.
Война вступила в следующую фазу. Стало известно, что атаку на мир начали штурмовики Сороковой экспедиционной флотилии. Воины Тра, решив понаблюдать за сражением, поднялись на самую верхушку дока.
Верхние пропускные шлюзы уже были открыты, чтобы обеспечить посадку эскадрильям кораблей армии и Механикум, переправлявшим персонал в помещение дока. Вслед за Волками Хавсер тоже посмотрел вниз сквозь переплетение балок на швартующиеся шаттлы. Распахнутые настежь люки и ворота грузовых отсеков были похожи на крылья мифических птиц.
Под ними гигантским апельсином простиралась планета. Отраженные солнечные лучи в разреженном воздухе светили ярче неоновых ламп.
Воины Тра, стремясь получить наилучший обзор, выбрались на наружную решетку. Возможность падения с этой огромной высоты их совершенно не беспокоила. Хавсер попытался следовать их примеру, но с трудом подавлял желание ухватиться за какие-нибудь поручни или чью-то руку. Вслед за Эской, Богударом и Ойе он забрался на поперечную балку, а остальные Волки расположились вокруг на опорных рамах.
Километрах в трех ниже их появился строй мощных сил развертывания, и воины принялись внимательно их рассматривать. Время от времени кто-то указывал на технические особенности судов. Что больше всего поразило Хавсера, так это поведение трех стоявших рядом с ним воинов. Они припали к мосткам, словно звери, наблюдающие за жертвой с высокой горы. Ойе присел на корточки, двое других сильно пригнулись. Словно разгоряченные псы, решил Хавсер. Напружиненные, тяжело дышащие, готовые мгновенно сорваться с места. И тяжелая броня, казалось, им ничуть не мешала.
Россыпь мелких, но ослепительно-ярких вспышек на фоне неоново-оранжевого сияния внизу известила их о начале бомбардировки поверхности планеты. Взрывы подняли тучи пыли и дыма, и атмосферу Безмолвия обезобразили темные пятна. Апельсин теперь казался помятым. Медленно плывущие внизу корабли начали сбрасывать десантные капсулы: за огромными транспортными кораблями потянулись шлейфы то ли семян, то ли чешуи.
Волки стали комментировать происходящее. Ойе презрительно посмеялся над командующим Сороковой флотилией и его стратегами, не догадавшимися синхронизировать наступление с прохождением по планете границы света и тени, как сделал бы он сам, чтобы воспользоваться психологическим и тактическим преимуществом при наступлении ночи. Эска согласился с ним, но добавил, что он тоже предпочел бы атаку в ночное время, но вот солдатам армии вряд ли понравилось бы сражаться в темноте.
— Скверные глаза, — произнес он, словно говорил об инвалидах или животных. — Прости.
Последнее слово он бросил через плечо Хавсеру, сидевшему позади и вцепившемуся в поручень побелевшими пальцами.
— За что? — удивился Хавсер.
— Он просит прощения у твоего человеческого глаза, — пояснил Богудар.
— Может, кто-то должен оказать тебе услугу и выдавить второй глаз тоже, — сказал Ойе.
Трое Волков рассмеялись. Хавсер тоже засмеялся, чтобы показать, что понял шутку.
Волки снова стали наблюдать за вторжением.
— Нет, если бы я был командующим, — не унимался Эска, — я бы забросил в их главный город Огвая, а через недельку вернулся бы за ним, но сначала окатил бы его водой.
Три Волка снова рассмеялись, сверкая оскаленными зубами. Они хохотали так сильно, что под Хавсером затряслись мостки.
Внезапно раздался крик. Все обернулись посмотреть, в чем дело.
Медведь и еще один воин Тра по имени Орсир наконец выбили из укрытия группу защитников, которые испепелили Хьяда у входа на пандус. Захваченных воинов выволокли на открытое место, где уже собрались Волки Тра, и изрубили на части. Сцена напоминала ритуальное убийство, но казалась излишне жестокой. Несмотря на то что обитателей Безмолвия трудно было назвать людьми, Хавсер обнаружил, что старается смотреть в другую сторону, не желая, чтобы в памяти остался этот эпизод. Для «худяка», командира орудийного расчета, они приберегли самые жестокие испытания. Воины Тра криками выражали свое одобрение, они наблюдали за расчленением с удовольствием.
— Они изгоняют зло, — раздался голос Огвая.
Хавсер поднял голову. Он даже не слышал, как подошел массивный, покрытый сажей ярл.
— Что?
— Они заставляют его уйти, — пояснил Огвай. — Мучают его, чтобы зло не вздумало вернуться. Они причиняют ему боль, заставляют страдать, чтобы ему больше не хотелось нас потревожить.
— Я понимаю.
— Надеюсь, что понимаешь.
Охранники умерли. Волки оставили их тела там, где они упали.
Хавсер увидел, что Медведь поднялся по пандусу и, вытащив топорик, высек уже знакомый ему оберегающий символ.

Глава 6
СВЕРКАЮЩИЙ ГОРОД

— Я встретил и проводил семьдесят пять лет, — сказал Каспер Хавсер. — И пятьдесят лет я работал над проектом…
— И награда Даумарл это подтверждает.
— Могу я закончить?
Генрик Слассен кивнул и ободряюще махнул закованной в перчатку рукой.
Хавсер с трудом сглотнул. Во рту у него пересохло.
— Я работал пятьдесят лет, — повторил он. — Я создал концепцию Консерватория, начиная с нуля. Меня воспитал человек, понимающий значение знаний, значение сохранения информации.
— Мы все в этом убеждены, доктор Хавсер, — сказал один из тридцати шести рубрикаторов, сидевших позади Слассена за партами.
Хавсер попросил Василия устроить встречу не в кабинете ректора, как настаивал Слассен, а в Театре-без-Названия, в лекционном зале колледжа, отделанном темными деревянными панелями. Это был психологический прием: Слассен и его свита расселись на студенческих откидных скамьях, а Хавсер выступал в роли преподавателя.
— Мне кажется, доктор еще не закончил, — заметил Василий, обращаясь к рубрикатору.
Он говорил совершенно спокойно, но в голосе отчетливо прозвучали нотки осуждения. Василий стоял за левым плечом, но Хавсер, не оборачиваясь, знал, что его помощник держит руку в кармане куртки, куда тайно положил небольшой флакон с лекарством на тот случай, если ситуация станет чересчур напряженной для его начальника.
Этот человек слишком беспокоится о нем. Но это приятно.
— Работа, проделанная Консерваторием, — продолжал Хавсер, — проделанная мной… была направлена на расширение человеческого понимания космоса. Дело не в том, чтобы собрать огромное количество данных и поместить их в недоступный архив.
— Доктор, объясните, как такое может произойти? — спросил Слассен.
— Объясните мне, пожалуйста, как обычный человек может получить доступ к информации из базы данных Администратума, — предложил Хавсер.
— Есть определенный порядок. Делается запрос…
— И он требует одобрения. Должностных лиц. На получение положительного решения уходят годы. Причину отказа могут не объяснить, и решение не подлежит пересмотру. Информационные ресурсы, бесценные информационные ресурсы размещаются в том же огромном котле, что и общие административные сводки. Василий?
— Согласно сведениям Кабинета эффективности, централизованные информационные фонды Империума удваиваются каждые восемь месяцев. Скоро даже простое составление каталогов этой информации станет практически невозможным. Через год или два…
Слассен даже не взглянул в сторону помощника Хавсера.
— Как я понимаю, возникла проблема доступа к информации и организации наших архивов. Я буду рад изучить эти вопросы…
— Это не вопросы, младший секретарь, — прервал его Хавсер. — Я уверен, что это симптомы. Это ненасильственные способы цензуры и запрета. Это искусный способ контроля над информацией и ее тщательного распределения.
— Ваши слова звучат как обвинение, — сдержанно произнес Слассен.
— И это еще не самое страшное, что я намерен вам сегодня сказать, младший секретарь, — сказал Хавсер, — так что потерпите. Контроль над информацией — это уже достаточно плохо. Заговор, имеющий целью ограничивать и регулировать свободное пользование общими знаниями человечества, еще хуже. Но самое страшное — это угроза невежества.
— Что?! — воскликнул Слассен.
Хавсер поднял голову и взглянул на потолок лекционного зала, где среди гипсовых облаков порхали и резвились написанные яичной темперой ангелочки. По правде говоря, у него немного кружилась голова.
— Невежество, — повторил он, — Империум так стремится удержать контроль над знаниями, что попросту складирует все подряд, не проводя ни оценки, ни экспертизы. Мы обладаем информацией, но не изучаем ее. Мы не знаем, что у нас есть.
— Это вопросы безопасности, — вставил один из рубрикаторов.
— Я это понимаю! — воскликнул Хавсер. — Я только прошу о прозрачности. Возможно, об аналитической обработке поступающих сведений. Об их оценке. Прошло шесть месяцев, как Эмантин назначил вас на эту должность, младший секретарь. Шесть месяцев с тех пор, как вы начали окутывать Консерваторий густым туманом Администратума. Мы теряем опору под ногами. Мы больше не развиваемся и не задаем вопросов.
— Мне кажется, вы преувеличиваете, — заявил Слассен.
— Только за прошлую неделю, — продолжал Хавсер, взяв поданный Василием информационный планшет, — сто восемьдесят девять археологических и этнических отчетов через ваш офис были направлены прямиком в Администратум, минуя Консерваторий. Девяносто шесть из них были субсидированы нами.
Слассен промолчал.
— Много лет назад, — сказал Хавсер, — так много, что я не решаюсь подсчитывать, я задал вопрос одному человеку. В некоторой степени этот вопрос привел Консерваторий к его нынешнему состоянию. Он состоит из двух частей, и мне интересно, сможете ли вы на него ответить.
— Продолжайте, — кивнул Слассен.
Хавсер пристально посмотрел ему в лицо.
— Знает ли кто-нибудь, почему наступила Эра Раздора? И как мы дошли до того, что оказались во мраке Древней Ночи?

— Что ты делаешь? — спросил Василий.
— Заканчиваю укладывать вещи, — ответил Хавсер. — Не поможешь?
— Ты не можешь уйти.
— Могу.
— Ты не можешь все бросить.
— Я уже это сделал. Я известил младшего секретаря Слассена о своем желании на некоторое время покинуть проект. Кажется, это называется длительный отпуск.
— И куда ты собираешься?
— Возможно, на Калибан. В библиотеки бастиона направлена исследовательская миссия для изучения бестиариев Великих и Ужасных. Неплохая идея. Или на Марс. Еще у меня есть приглашение на симпозиум Адептус. Интересно и перспективно.
— Это всё твои эмоции, — продолжил Василий.
Академическую квартиру на верхнем уровне улья, полностью обставленную и отделанную, заливал полуденный свет, проникающий сквозь решетчатые ставни. Лишь немногие предметы в этой комнате принадлежали лично Хавсеру, и сейчас он раздраженно швырял их в складной чемодан. Он уложил одежду, несколько любимых информационных планшетов и бумажных книг, доску для игры в регицид.
— Ответ младшего секретаря был легкомысленным, — продолжил Василий. — Шаблонным. Он ничего не значит. Это политическая чепуха, и я уверен, если он задумается, то заберет свои слова обратно.
— Он сказал, что это не важно, — напомнил Хавсер.
Он перестал собирать вещи и посмотрел на своего помощника. В руке он держал маленькую игрушечную деревянную лошадку, решая, брать ее с собой или нет. Она уже долгие годы сопровождала его.
— Василий, он сказал, что это не имеет значения. Причины наступления Эры Раздора не имеют значения для нового золотого века. Большей глупости я никогда не слышал!
— Да, это недопустимое высокомерие, — согласился Василий.
Хавсер слабо усмехнулся. Вследствие стресса, как обычно, разболелась нога. Он поставил лошадку обратно на полку. Игрушка ему не нужна.
— Я ухожу, — сказал он. — Я уже слишком давно не работал в полевых условиях, слишком давно. Мне до тошноты надоели это битье баклуш и политические дрязги. Это не мое дело. Я никогда не хотел быть чиновником, ты понимаешь, Василий? Никогда. Это противно моему характеру. Я должен работать на раскопках или в библиотеке, со скребком, блокнотом и пиктером. Я ухожу ненадолго. Самое большее — на несколько лет. Этого хватит, чтобы прочистить мозги и освежить планы на будущее.
Василий покачал головой:
— Знаю, я не должен с тобой об этом говорить. Мне давно знаком этот твой взгляд: «Держись подальше от безумца».
Хавсер усмехнулся:
— Ну, видишь? Ты знаешь, каким приметам надо следовать. Ты предупрежден.

Домашний мир Безмолвия, этот неоновый оранжевый шар, на самом деле в стратегически важных местах был покрыт льдами. Как оказалось, Безмолвие искусственным путем увеличило толщину льдов, образуя своего рода броню.
Огвай получил следующее послание с просьбой о помощи.
— Спускаемся на поверхность, — сказал Фит Богудар Хавсеру. — И ты с нами. Составишь сказание.
Его слова подразумевали вопрос, но прозвучали как непререкаемое утверждение.
На верхние стоянки дока уже прибыли «Грозовые птицы». Воины Тра готовили оружие и снаряжение и выстраивались для посадки в машины, но Хавсер заметил, что некоторые из них заняты полушутливыми спорами.
— О чем это они? — спросил он у Богудара.
— Они решают, на какой птичке полетишь ты, — сказал воин. — На Фенрис ты упал с неба и стал известен как Бедовая Звезда. Никто не хочет спускаться на поверхность вместе с падшей звездой.
— Могу себе представить, — пробормотал Хавсер. Он подошел к Астартес. — На каком корабле полетит Медведь?
Кто-то показал ему машину.
— Значит, и я полечу на ней. — Хавсер направился к «Грозовой птице». — Медведь не даст мне упасть с неба во второй раз.
Воины Тра рассмеялись, все, кроме Медведя. Но в смехе слышалось гортанное рычание леопарда.

Хавсеру пришлось закрыть нос и рот пластековым респиратором, поскольку состав атмосферы не слишком подходил для человеческого организма. Астартес в таких мерах защиты не нуждались. Некоторые из них даже не надевали шлемов.
Вид открывался удивительный. Небо, лишь слегка прикрытое дымкой, по цвету было похоже на купол из океанического янтаря, но казалось прозрачным, словно дутое стекло. Все вокруг приобрело оранжевый оттенок. Увиденная картина что-то напоминала Хавсеру, но он не сразу понял, что именно.
А когда наконец понял, воспоминания оказались необычайно пронзительными. Осетия, за несколько дней до его сорокового дня рождения; капитан Василий с усмешкой протягивает ему свой тяжелый шлем, и он изумленно моргает, глядя через огромный визор на мир, окрашенный в оранжевый цвет.
Потом у него в голове зазвучал «Марш Объединения», исполняемый на старом клавире, и Хавсер постарался переключить мысли на что-нибудь другое.
Они приземлились на громадной ледяной равнине. Раскинувшаяся под оранжевым солнцем поверхность была ровной, но слегка подернулась рябью, словно рельефное покрытие для пола, только что вышедшее из-под пресса. Тем не менее это был лед. Рябь образовалась из мельчайших, мгновенно замерзших волн. Образцы, взятые инженерной службой продвигающейся армии, подтвердили химический состав, полученный при орбитальном сканировании. Через равные промежутки приблизительно в шестьсот семьдесят километров, словно бутоны гвоздики в ароматическом шарике, изо льда поднимались громадные башни, схожие по размерам с верхушками городов-ульев, а по архитектуре — с ремонтным доком на орбите.
Первое, что сказали Волки неподалеку от Хавсера: здесь невозможно охотиться.
Это означало, что лед был стерильно чистым. Хавсер и сам это ощущал. Окружающий ландшафт сильно отличался от белых просторов Асахейма. Это была искусственная равнина. А башни, как он понял, представляли собой генераторы. Столкнувшись с угрозой инопланетного вторжения, Оламское Безмолвие воспользовалось высокими технологиями, чтобы увеличить полярные ледники и сформировать оборонительные щиты. Полученный ледяной покров обладал такой толщиной и плотностью, что большая часть орбитальной бомбардировки прошла впустую.
А подо льдом скрывались города Безмолвия, где готовилось контрнаступление.

Имперская Армия сосредоточила обстрел на нескольких башнях, и в наступление были брошены колоссальные силы. Хавсер увидел, как по ледяному полю к одному из сооружений хлынули потоки людей и бронированной техники, и в одно мгновение мосты пилона и опорные раскосы скрылись из виду. Лед вокруг башни потемнел после массированного обстрела, и ледяная корка вокруг основания начала подтаивать, что указывало на возможные повреждения внутреннего устройства.
Повсюду полыхало пламя. К охристому небу от подбитых машин, которые на фоне общей массы атакующих казались просто точками, тысячами нитей поднимались столбы темного дыма. Грандиозный масштаб битвы было невозможно постичь, словно фон на батальной картине, где на первом плане изображен генерал или герой с поднятым мечом, попирающий вражеский шлем. Хавсер всегда полагал, что подобные апокалипсические сцены сильно преувеличены с целью подчеркнуть величие центральной фигуры.
Но теперь перед ним развернулась невиданная ранее сцена: поле битвы величиной с целый континент, вооруженная армия численностью в несколько миллионов — и это лишь одна из многих, разосланных Империумом по пробуждающемуся космосу. В какой-то пугающий момент ему открылись противоречивые масштабы человечества: гигантский размах, позволивший расе людей господствовать в Галактике, и микроскопическая фигурка солдата в шинели, одного из бесчисленного множества, падающего и исчезающего под ногами своих товарищей, идущих на штурм вражеских укреплений.
Оборона Безмолвия хлестала ряды атакующих с сокрушительной надменностью. Оружие Безмолвия крушило и разбивало броню, лед и человеческие тела и, казалось, деформировало даже воздух. На верхушке грозной башни медленно поворачивались и направляли на землю убийственные потоки энергии массивные огневые установки, похожие на прожекторы маяка. Эти лучи оставляли в плотных рядах атакующих имперцев черные дымящиеся шрамы.
Сверхтяжелые танки плотной колонной подошли по льду и начали обстрел нижних уровней башни. Часть конструкции взорвалась, выбросив в воздух огромный фонтан обломков. На большом расстоянии взрывы казались мелкими вспышками, а тучи осколков чуть больше клуба выдыхаемого пара, но Хавсер понимал, что все дело в масштабе. Башня была гигантской. А выбросы пыли и осколков такого размера могли появиться после уничтожения целого городского квартала.
На его глазах рухнула целая секция моста, и имперские солдаты полетели в расщелину, отделявшую башню от массива шельфового льда. Сотни солдат, кувыркаясь в воздухе, блестя галунами и оружием, посыпались вниз. Вместе с ними с разбитой секции упало несколько бронемашин, у которых даже в воздухе продолжали вращаться и лязгать гусеницы. Они направлялись на штурм главных ворот, все это время остававшихся плотно закрытыми. Минут через пять рухнула следующая секция моста. Это случилось после того, как одна из огневых установок не выдержала танкового обстрела и, подобно оползню, съехала вниз. Ее тяжесть, переместившаяся с главной башни на мост, вызвала разрушение еще одной секции.
«Сколько же тысяч жизней оборвалось в эту секунду, — подумал Хавсер. — А в этом взрыве? В этом грохоте? Что я здесь делаю?»
— Пошли. Ты, скальд, пойдешь со мной.
Он оторвался от созерцания Армагеддона и увидел освещенное пламенем лицо Медведя. Он не то что не улыбался, даже не был просто приветлив. Хавсер давно понял, что это отличительная черта угрюмого Волка. А сейчас, как полагал Хавсер, Медведь был особенно мрачен, поскольку ему, Астартес, приходилось решать проблемы, связанные с человеком. И это на глазах не только всей роты, но и всей Влка Фенрика.
— Куда? — спросил Хавсер.
Медведь слегка оскалился:
— Куда я скажу.
Повернувшись, он кивком показал Хавсеру, куда ему следует идти.
Они покинули присыпанный желтой пудрой выступ ледяной гряды, откуда за сражением наблюдала бо  льшая часть воинов Тра. Позади янтарное небо постепенно заполнял столб кремового цвета. Он поднимался над местом сражения и расползался по небосклону медленно и угрожающе, словно подкрашенный ледник. В верхней части, где столб начинал расширяться, диаметр его уже достиг семидесяти километров, и армейским вертолетам и штурмовикам, направлявшимся к башне, приходилось двигаться в сернистой пелене исключительно по приборам.
Вслед за Медведем Хавсер начал подниматься по склону. Желтоватая ледяная пыль оседала на темных, почти угольно-серых доспехах. Хавсер время от времени скользил и оступался на пологом склоне, когда ледяная корка проваливалась под ним, но Медведь двигался вперед широкими уверенными шагами, массивные ботинки на металлической подошве позволяли ему устойчиво держаться на льду, сохраняя равновесие. Хавсер начал отставать.
Он остановил взгляд на черных кожаных ремешках и рунических тотемах, привязанных к поясу Медведя, и представил, как хватается за них, пытаясь угнаться за воином.
Извилистой тропой они продолжали подниматься по склону холма мимо групп отдыхающих Волков, мимо возвышающихся над всеми монстров-терминаторов в сверкающих на солнце доспехах, мимо трэллов, суетившихся над требующими ремонта доспехами, пока их повелители нетерпеливо ждали возможности снова вернуться туда, откуда могли наблюдать за битвой. Терминаторы, обращенные лицами к месту сражения, стояли безмолвно и неподвижно, словно литые бронзовые скульптуры.
За пределами не отмеченной, но точно определенной территории наблюдательного пункта Тра расположились тыловой эшелон и группы снабжения армейских лагерей, превратив огромную равнину в настоящий базар. Между позициями Тра и ближайшим армейским постом осталась мертвая зона — полоса шириной около двух километров, что свидетельствовало о явном нежелании солдат, офицеров и просто спутников Имперской Армии попадаться на глаза Волкам Фенриса.
«Если бы они только знали, — подумал Хавсер. — На Фенрисе нет волков».
— Не отставай! — крикнул Медведь, обернувшись к Хавсеру.
На его лице наконец появилось выражение. Выражение досады. Черные волосы растрепались, глаза сверкали демонической злобой.
Хавсер вспотел в своем комбинезоне и наброшенной на плечи шкуре. Он давно запыхался, и солнце сильно припекало затылок.
— Я иду! — крикнул он в ответ.
Он вытер пот с лица и с силой потянул воздух из трубки, идущей от респираторной маски. Затем остановился, чтобы восстановить дыхание. Ему стало интересно, насколько он сможет разозлить Медведя. И что тот при этом сделает.
Он надеялся, что Медведь его не ударит .
Медведь наблюдал. Перед атакой на ремонтный док он заплел волосы на лбу и висках в косички, чтобы надеть шлем модели «Марк-IV». Одна из косичек расплелась, и прядь падала на глаза. Поджидая Хавсера, Медведь принялся заплетать ее снова.
Хавсер еще раз глубоко вдохнул, повертел головой, разминая мышцы, и догнал Астартес.

Вскоре они прибыли в расположение армии. Высадка началась всего несколько часов назад, но лагерь уже выглядел как большой город колонистов. Грузовые корабли класса «Арвус» и «Авес» в клубах морозного пара все еще садились и взлетали на дальнем краю лагеря. Солнечные лучи в морозном тумане рассыпали осколки радуг. Лоскутное одеяло лагеря, состоящее из сборных навесов и жилых модулей вперемежку с поддонами, контейнерами, ящиками и машинами самых разных расцветок — от золотистых до хаки, — казалось Хавсеру пятном плесени или лишайника, разросшегося на девственно-чистой поверхности льда. Позже, когда он упомянул о своем впечатлении, оно также заслужило одобрение Волков.
На границе лагеря никто не попытался их остановить. По периметру базы в пикетах стояли Саваренские Харриеры в киверах и с золочеными жезлами и воины элитной дивизии Убийц G9K, одетые в длинные маскхалаты поверх полусиловых доспехов. Никто не осмелился преградить им путь. Ни одно дуло не повернулось в их сторону. Завидев приближающегося Волка и плетущегося следом человека, солдаты тотчас вспоминали о каких-то очень важных делах. «Улицы» между рядами палаток перед ними оказывались совершенно пустыми.
Лагерь был похож на настоящий шумный базар, только вместо торговцев здесь сновали военные снабженцы, а весь товар состоял из боеприпасов и оборудования.
— Куда мы идем? — спросил Хавсер.
Медведь ничего не ответил и продолжал шагать по лагерю.
— Эй! — закричал Хавсер и пустился за ним вдогонку.
Поравнявшись с Астартес, он схватился рукой за толстый закругленный край левого обшлага. Керамит оказался обжигающе холодным.
Медведь остановился и очень медленно повернулся. Он посмотрел на Хавсера. Потом перевел взгляд на хрупкую руку человека, коснувшуюся его руки.
— Я сделал что-то не так? — спросил Хавсер, поспешно отдернув руку. — Почему ты меня недолюбливаешь?
Медведь отвернулся и продолжил путь.
— Мое мнение немного значит, — сказал Медведь. — Но я не думаю, что тебе нужно здесь находиться.
— Здесь?
— Со Стаей. — Медведь снова остановился и оглянулся. — Зачем ты пришел на Фенрис?
— Хороший вопрос, — вздохнул Хавсер.
— И каков же ответ?
Хавсер пожал плечами.
Медведь отвернулся и зашагал дальше.
— Ярл хочет, чтобы ты кое-что увидел, — произнес он.
Почти в самом центре лагеря, все больше напоминавшего Хавсеру ярмарочную площадь, был воздвигнут огромный штабной шатер. Наверху для смягчения резкого солнечного света ледяной пустыни установили матерчатые навесы, а армированные стены защищали от случайных снарядов. Неподалеку команда отполированных серебристых сервиторов заканчивала установку портативного генератора пустотного щита, который уже к ночи укроет самую важную часть лагеря голубым шипящим куполом. Стены шатра и навесы над головами каким-то образом искажали шум, доносившийся с противоположной стороны гряды: здесь звуки боя были гораздо громче и резче, чем на позиции Волков.
Под центральным навесом собралась группа примерно из двух сотен человек. Все сгрудились вокруг мобильного стратегиума, над которым двигались гололитические изображения.
Толпа, целиком состоявшая из офицеров Имперской Армии, расступилась, пропуская Хавсера и огромного Астартес. Хавсер поднялся на саморегулирующийся помост и сразу же ощутил щелчок в ушах и прохладное дуновение воздуха, что указывало на работу установки искусственного климата. Он отстегнул респиратор, оставил маску болтаться на шее и сделал глубокий вдох. Пахло свежим воздухом и потом разгоряченных и уставших мужчин.
В центре толпы, у самого стратегиума, стоял Огвай. Рядом не было ни одного воина Тра. Огвай снял шлем и большую часть брони, освободив руки, плечи и верхнюю часть туловища. Громоздкие доспехи закрывали его от пояса и ниже, а сверху он остался в прорезиненной черной безрукавке, из которой, словно омертвевшие капилляры, торчали трубки подачи питания и системы охлаждения. Его длинные белые руки и разделенные прямым пробором черные волосы напомнили Хавсеру силача, вызывающего на бой соперника из толпы на деревенской ярмарке.
Таких людей Хавсер не раз видел, еще будучи ребенком в общине. Ректор Уве иногда водил детей на праздники в трудовых лагерях, где работы по сооружению гигантского города-мечты приостанавливались ради чествования Катермаса, Радмастида и Божественного Архитектора, а также для проведения ритуалов лож каменщиков. Памятные даты нередко служили поводом для веселых празднеств и ярмарок. Кое-кто из рабочих, обнажившись по пояс, вызывал всех желающих сразиться с ним на пиво, деньги или просто на потеху публике. Эти смельчаки тоже обычно возвышались над окружающими зеваками на целую голову.
Вот только здесь вместо зевак были офицеры армии, и многие из них тоже отличались высоким ростом и крепким телосложением. Огвай среди них выглядел костлявым монстром. Из-за белой кожи он казался высеченным изо льда и словно не чувствовал немилосердной жары, тогда как остальные раскраснелись и потели. Толстое серебряное кольцо в нижней губе придавало его лицу насмешливое выражение.
Хавсер не мог понять, зачем он снял доспехи. Он выглядит как-то… развязно. «И зачем я ему понадобился?» — гадал Хавсер.
Медведь вместе с Хавсером остановился у края кольца наблюдателей. Огвай их увидел. Он у стола продолжал разговор с тремя старшими армейскими офицерами. Ярл слегка наклонился вперед и оперся ладонями на стол. Поза казалась непринужденной, но в некотором роде пренебрежительной. Офицеры явно чувствовали себя не в своей тарелке. Один из них, фельдмаршал Аутремаров, почтительно, как официант, подающий тарелку с головой грокса, держал на поднятых руках устройство, воспроизводящее изображение его хедива. Рядом с ним стоял коренастый и вспыльчивый боевой командир дивизии Убийц G9K в шинели зенитчика и танковом шлеме. Третьим был веснушчатый белокожий офицер в строгой форме полка ягдпанцеров. Странно было слышать, что Огвай говорит на низком готике: странно, что он способен на это, странно, что его челюсти и гортань вообще способны воспроизводить человеческую речь.
— Мы зря теряем время, — сказал он. — Это наступление развивается слишком медленно.
Гололитическое изображение раздраженно вскрикнуло, но цифровой канал исказил звук.
— Это прямое и открытое оскорбление разработчиков планетарной операции, — заявило изображение. — Вы переходите все границы, ярл.
— Ни в коем случае, — с довольным видом возразил Огвай.
— Но ваше замечание содержало резкую критику в адрес отвечающих за наступление людей, — несколько более миролюбивым тоном заметил ягдпанцер.
Вероятно, он учел тот факт, что находится в непосредственной близости от Волка.
— Это верно, — согласился Огвай.
— Это, по-вашему, «слишком медленно»? — спросил командир G9K, показав на развернутый перед ними основной дисплей.
— Да. Все это очень хорошо, но только до тех пор, пока продолжается массовое десантирование. Я полагаю, операцию планировал один из вас?
— По приказу командующего экспедиционной флотилией я имел честь составить схему вторжения, — ответил хедив.
Огвай кивнул и повернулся к офицеру ягдпанцеров:
— Ты можешь убить человека при помощи винтовки?
— Конечно.
— А ты можешь убить человека при помощи лопаты? — снова спросил Огвай.
Офицер нахмурился:
— Да.
Огвай перевел взгляд на командира G9K:
— Теперь ты. Сможешь вырыть яму лопатой?
— Конечно!
— А сможешь ли ты вырыть яму винтовкой?
Человек ничего не ответил.
— Для каждого дела требуется соответствующий инструмент, — сказал Огвай. — Вы имеете большую и хорошо вооруженную армию и хотите покорить мир. Но из этого не следует, что, соединив одно с другим, вы автоматически получите желаемый результат.
Огвай посмотрел на Медведя:
— Ты ведь не пойдешь охотиться на урдаркоттура с топором, верно, Медведь?
Медведь рассмеялся:
— Хьольда, конечно нет! Чтобы пробить его мех, требуется длиннозубый гарпун.
Огвай снова повернулся к офицерам:
— Соответствующий инструмент для каждой работы, понятно?
— И по-вашему, в данном случае подходящий инструмент — это вы? — спросил хедив.
Хавсер заметил, что ягдпанцер слегка вздрогнул и порывисто вздохнул.
— Не нажимайте, — ответил изображению Огвай. — Я пытаюсь помочь вам сохранить лицо. Если ситуация не улучшится, разгребать угли придется вашему командующему флотилией.
— Мы будем благодарны Астартес за мудрый совет, — неожиданно сказал фельдмаршал, державший в руках гололитическую установку.
Он даже слегка отвернул экран в сторону, чтобы его удаленно присутствующий хедив не успел бросить какую-нибудь резкость.
— Поэтому мы вас и пригласили, — добавил командир G9K.
Огвай кивнул.
— Что ж, мы все служим великому Императору Терры, не так ли? — Ярл сверкнул зубами в улыбке. — Мы все сражаемся на одной стороне и ради одной и той же цели. Он создал Волков Фенриса, чтобы сокрушать врагов, которые всем остальным окажутся не по зубам, так что нас не стоит просить дважды, да еще с такой учтивостью.
Огвай посмотрел на слегка мерцающее лицо хедива.
— Но проявить некоторое уважение никогда не помешает, — добавил он. — Буду говорить откровенно. Если вы хотите, чтобы это сделали мы, тогда не мешайте нам. Возвращайтесь к своим командирам, пусть они пошлют командующему экспедиционной флотилией донесение, что мои Астартес взяли на себя контроль над боевыми действиями до окончания этой войны. Я не двинусь с этого места, пока не получу подтверждения.
«Интересно, зачем он хотел мне все это показать? — гадал Хавсер. — Хотел произвести впечатление? Только из-за этого? Хочет, чтобы я видел, как он дразнит старших армейских офицеров и манипулирует ими? Да еще в полуголом виде?»
Собравшиеся начали понемногу расходиться. Огвай подошел к Медведю и Хавсеру.
— Ты видел? — спросил он, переходя на ювик.
— Что видел? — уточнил Хавсер.
— То, ради чего я тебя сюда привел, — буркнул Медведь.
— То, что все вас боятся?
Огвай ухмыльнулся:
— И это тоже. Но еще то, что я соблюдаю кодекс войны. Мы все соблюдаем кодекс войны. Влка Фенрика соблюдает правила.
— Почему так важно убедить меня в этом?
— Шестой легион заслужил особую репутацию, — сказал Медведь.
— Каждый легион имеет свою репутацию, — заметил Хавсер.
— Но не такую, как у нас, — возразил Огвай. — Мы прославились своей свирепостью. Нас считают жестокими и не способными подчиняться дисциплине. Даже братские легионы считают нас чуть ли не зверями.
— Но вы не такие? — спросил Хавсер.
— Если требуется, мы можем стать такими, — ответил Огвай. — Но, если бы это было нашим естественным состоянием, мы бы уже давно вымерли. — Он склонился к Хавсеру, словно родитель, обращающийся к ребенку. — Чтобы стать опасным, необходим строжайший самоконтроль.

Хавсер спросил разрешения остаться в армейском лагере еще на пару часов до начала наступления. Огвай уже ушел. Медведь вручил Хавсеру небольшой жезл-пеленгатор и приказал возвращаться к месту высадки, как только раздастся звуковой сигнал.
Много времени прошло с тех пор, как Хавсер находился среди обычных людей. Целая жизнь, в течение которой он родился заново и стал существом, которое нельзя было назвать человеком. После пробуждения почти весь великий год он провел в Клыке рядом со Стаей, привыкал к новой жизни, изучал обычаи Волков, изучал их сказания и искал свой путь в сумрачных залах Этта.
Все это время его не переставали интересовать три вещи. Первая — это личность Короля Волков. Хавсер даже не знал, жил ли шестой примарх все это время на Фенрисе. Сам он считал, что это не так. Скорее всего, Король Волков был выше  и вел в бой свои роты, служа Императору. Хавсер примирился с тем, что Скарссен и Огвай останутся самыми высокопоставленными Волками, с кем ему доведется общаться.
Вторым вопросом был секрет, каким-то образом касающийся самого Хавсера. Трудно сказать, как он о нем узнал, но это было так. Ему подсказало шестое чувство, какой-то внутренний инстинкт. Волки именно так объясняли при нем некоторые моменты сражения: внутренний стимул, проявляющийся где-то в животе, который в долю секунды определяет выбор между жизнью и смертью. Они всегда гордились, что наделены этим чувством. Хавсер надеялся, что жизнь в их обществе и его научила этому трюку.
Но если у него действительно появилось шестое чувство, оно ему что-то подсказывало. Астартес и трэллы скрывали от него некоторые детали, особенно одну. И делали это весьма искусно. Он не замечал ни внезапно прерывавшихся разговоров при его появлении, ни незаконченных фраз.
И третьим вопросом было человеческое общество Империума.
Под конец его первого великого года из долгой поездки для помощи во Второй Кобольтовой войне в Этт прибыла рота Декк, и Тра вернулась к боевым действиям, получив приказ оказывать поддержку Сороковой экспедиционной флотилии в скоплении Гог-Магог.
Хавсер, будучи скальдом, безусловно, должен был их сопровождать. Он стал частью их «обоза», частью сил сопровождения вроде трэллов, оружейников, пилотов, сервиторов, музыкантов, фуражиров и мясников.
К месту назначения они добирались на «Нидхёгге», мрачном и лишенном всяких удобств корабле Шестого легиона, и вместе с целой флотилией кораблей обеспечения совершили переход в имматериум. Спустя девять недель они вернулись в обычный космос в точке пространства неподалеку от Бета Гог-Магог и вступили в контакт с Сороковой экспедиционной флотилией, которая к тому времени безуспешно пыталась прорваться на территорию Оламского Безмолвия.
— А это еще что такое?
Хавсер поднял взгляд от стратегиума и увидел, что к нему обращается командир-инструктор G9K, который присутствовал на встрече с Огваем.
— У тебя есть разрешение здесь находиться? — спросил офицер, осмелевший после ухода Астартес.
— Тебе отлично известно, что есть, — ответил Хавсер с уверенностью, удивившей его самого.
Не дожидаясь, пока офицер начнет оспаривать его заявление, Хавсер откинул назад волосы, отросшие за время пребывания в Этте, и многозначительно взглянул на него золотистым, с черной точкой зрачка глазом.
— Я наблюдатель, избранный Шестым легионом Астартес.
Лицо командира-инструктора выдало его неудовольствие.
— Но ты ведь человек?
— До некоторой степени.
— Как же ты можешь жить среди этих зверей?
— Ну, для начала я выбираю выражения. Как твое имя?
— Павел Корин, командир-инструктор первого класса.
— Насколько я понимаю, здесь никто не рад таким союзникам, как Волки.
Корин замялся.
— Я думаю, мне все же стоит выбирать выражения, — произнес он. — Мне бы не хотелось, чтобы они увидели меня через твой глаз и решили, что я нуждаюсь в уроке покорности.
— Он на это не способен, — улыбнулся Хавсер. — Я могу быть осмотрительным и осторожным. Я просто хотел бы знать, что ты об этом думаешь.
— Значит, ты — кто-то? Хроникер? Летописец?
— Что-то вроде того. Я слагаю сказания.
Корин вздохнул. В этом плотно сложенном человеке угадывались прусские корни, а его поведение выдавало кадрового вояку. Дивизия G9K пользовалась особой репутацией в штурмовых войсках. Всем было известно, что в ней сохранялась архаичная система выплат и порядок продвижения по службе, который, как утверждали, уходил корнями в древние традиции наемных армий. Если уж Корин достиг звания командира-инструктора первого класса, значит, он немало времени провел в действующих войсках.
— Объясни, что ты этим хотел сказать, — попросил Хавсер.
Корин пожал плечами:
— Я немало повидал на своем веку. Да, понимаю, это характерно для старого солдата. Но поверь, тридцать семь лет в составе Великого Крестового Похода что-нибудь да значат. Тридцать семь лет, восемь кампаний. Я знаю, как выглядит война. Я четыре раза видел, как сражаются Астартес. И каждый раз они меня пугали.
— Они были созданы, чтобы внушать страх. Иначе они не были бы столь эффективными.
Его слова явно не убедили Корина.
— Нет, это совсем другое дело, — сказал он. — Я уверен, что, если человек хочет возвратить Империум, он должен добиться этого своими руками, а не создавать проклятых супервоинов, чтобы они выполнили за него эту работу.
— Подобные мнения я слышал и раньше. В них есть определенный резон. Но без помощи Астартес мы не смогли бы даже объединить Терру…
— Да, конечно. Но с чем нам придется столкнуться, когда дело будет сделано? — спросил Корин. — Когда закончится Великий Крестовый Поход, как мы поступим с космодесантниками? На что в мирное время годятся те, кто изначально создан как орудие войны?
— Возможно, война никогда не закончится.
Корин презрительно усмехнулся:
— Тогда мы напрасно тратим свои жизни.
Внезапно раздался писк коммуникатора, вставленного в толстый резиновый браслет на его запястье, и Корин взглянул на дисплей.
— Пришел приказ об эвакуации в течение шести часов, — сообщил Корин. — Я должен посмотреть, что там происходит. Если хочешь, можешь пойти со мной.
Они вышли из шатра под ослепительный свет солнца. Щелчок в ушах известил Хавсера о выходе из зоны искусственной атмосферы, и он надел респираторную маску. Лагерь заметно оживился. За пределами лагеря в радужном морозном сиянии ожидали своей очереди на загрузку тяжелые лихтеры. Самые дальние суда дрожали вместе с волнами нагретого воздуха.
— Итак, ты не одобряешь Астартес, командир-инструктор? — спросил Хавсер, пока они пересекали лагерь.
— Не совсем так. Это необычные существа. Как я говорил, я четыре раза видел их в сражениях.
Они вошли в шатер штаба дивизии, где десятки офицеров и техников G9K уже начинали демонтаж оборудования. Корин подошел к небольшому столу и стал просматривать свои личные вещи.
— Сначала Гвардия Смерти, — сказал он и поднял первый палец. — Убийственная эффективность относительно небольшого контингента. Кровавые Ангелы. — Он поднял второй палец. — Наши дела на казеиновом производстве одного из спутников Фраэмия пошли совсем плохо. Они появились… словно ангелы. Я не преувеличиваю. Они спасли нас. Можно было подумать, что они пришли спасти наши души.
Корин посмотрел на Хавсера и поднял третий палец.
— Белые Шрамы. Шесть месяцев бок о бок на равнинах Множества Икс — Сто семьдесят три мы воевали против ксеносов. Абсолютная сосредоточенность, преданность и ни капли жалости. Положа руку на сердце, я должен признать их верность идее Великого Крестового Похода и великолепное воинское мастерство.
— Ты говорил о четырех встречах, — напомнил ему Хавсер.
— Так и было, — подтвердил Корин.
Он поднял четвертый палец, напомнив Хавсеру жест капитуляции.
— Космические Волки, два нестандартных года тому назад. Они называли себя ротой Декк. Они помогали нам в боях в районе Кобольта. Я кое-что слышал. Мы все слышали эти истории.
— Что за истории?
— О том, что космодесантники бывают разными. Есть супервоины, а есть монстры. О том, что в погоне за совершенством Астартес Император, возлюбленный всеми, в паре случаев зашел слишком далеко и совершил то, чего делать не следовало. В результате появились существа, которым нельзя было рождаться, которых надо было уничтожить в зародыше.
— Смертельно опасные?
— И худшие из них — это Космические Волки. Это настоящие звери. Клянусь великой Террой, эти существа, что сражались рядом с нами, были настоящими зверями . Если вдруг ты начинаешь испытывать сочувствие к врагу… В таком случае тебе надо было выбрать других союзников. Они убивали всех и разрушали все; хуже того, они радовались этому апокалипсису. Ничто в них не вызывало ни восхищения, ни уважения. Оставался только неприятный привкус, словно мы воспользовались недостойным приемом, чтобы добиться победы.
Корин помолчал, потом, отвернувшись, отдал какие-то распоряжения своим людям. Его подчиненные казались дисциплинированными, сведущими и внимательными воинами. Хавсер понимал, что Корин поддерживает дисциплину с целью максимально точного выполнения поставленных боевых задач. Один из младших офицеров — плотный мужчина с эспаньолкой и знаками различия второго класса — подал Корину информационный планшет с поступившим сообщением. При этом он окинул Хавсера неприязненным взглядом.
Корин быстро вернул офицеру планшет.
— Полная эвакуация с поверхности. — Он не скрывал растерянности. — Всех подразделений. Мы должны отойти в сторону и не мешать воевать Волкам. Дерьмо. Это наступление стоило нам тысячи жизней, и мы уже сворачиваемся.
— Это лучше, чем потерять еще тысячи жизней.
Корин опустился на стул, достал из рюкзака поцарапанную металлическую фляжку. Налив полный колпачок, он протянул его Хавсеру, а сам, не скупясь, глотнул из горлышка.
— Когда стало известно, что Волки — это единственные Астартес, кто может оказать нам помощь в этом регионе, мы едва не отозвали свой запрос. Я сам слышал это от одного из старших командиров, приближенного к командующему флотилией. Никому из нас больше не хотелось снова воевать рядом с Волками.
— Вы предпочли бы поражение?
— Вопрос в том, чем это закончится и по каким причинам ты здесь оказался. Мы опять возвращаемся к вопросу: для чего созданы Волки? Почему Император сделал их такими? Какую цель он преследовал, создавая столь отличных от человека существ?
— А у тебя есть ответ хотя бы на один из этих вопросов, командир-инструктор?
— Или Император не столь совершенный творец новой эры, как мы привыкли считать, и способен воплотить в жизнь кошмары, или он готовится отразить угрозу, которую мы не в состоянии себе представить.
— И что бы ты предпочел?
— Ни один из вариантов не внушает мне оптимизм, — признался Корин. — Может, ты ответишь? Ты ведь живешь среди них?
— У меня нет ответа.
Хавсер осушил колпачок, и Корин снова его наполнил. Напиток оказался крепким, как амасек или шнапс, и щеки Корина уже порозовели, но Хавсер ничего не почувствовал, кроме слабого жжения в горле. Жизнь на Фенрисе явно закалила его.
— Эти существа, против которых мы сражались в регионе Кобольт, — негромко заговорил Корин, — были гордыми и беспощадными воинами. Их совершенно не интересовали ни дела людей, ни их цели, и они вполне могли нас остановить. Их огромные корабли не уступали настоящим городам. Видел один из них. Принимал участие в штурме. Он сверкал и переливался, словно был сделан из стекла, и кто-то назвал его Сверкающим Городом. Позже мы узнали, что на местном наречии он назывался Туэлса, а само сооружение они именовали искусственным миром. Но мы так и не поняли, почему они боролись против нас и что пытались защитить. Но ясно, что они старались не допустить нас в свой мир и что-то сберечь, хотя бы и ценой жизни. Наследие предков, историю, культуру. Все было уничтожено.
Корин заглянул в свою фляжку, словно в ее темной глубине могла скрываться истина. Хавсер подозревал, что он уже не в первый раз ищет там ответы.
— И под конец, — продолжил Корин, — они перешли к мольбам. Против них выступили Волки, город стал превращаться в развалины, и они осознали, что могут лишиться всего. Они стали просить о переговорах, надеясь сохранить хоть что-то. Мы так и не поняли, какие условия они предлагают. Я лично уверен, что они готовы были пожертвовать своими жизнями ради сохранения Сверкающего Города. Но было слишком поздно. Волков остановить невозможно. Они разорили город. Волки разрушили все. Не осталось ничего, что можно было бы спасти или забрать в качестве трофея. Волки уничтожили все.
Корин замолчал.
Жезл-пеленгатор Медведя в руке Хавсера негромко запищал.
Хавсер поставил крышку от фляги и кивнул командиру-инструктору:
— Спасибо за выпивку и беседу.
Корин пожал плечами.
— Я думаю, ты немного преувеличиваешь свирепость Волков, — добавил Хавсер. — Их очень сложно понять.
У Корина вырвался какой-то звук, похожий на смех.
— Разве не так говорят все чудовища? — спросил он.

Хавсер вышел из командного шатра G9K. В лагере кипела бурная активность, все были заняты подготовкой к эвакуации. Он остановился, чтобы определить направление по пеленгатору, и в этот момент за его спиной кто-то громко выругался.
Хавсер обернулся.
Заместитель Корина, офицер с эспаньолкой, вместе со своими товарищами загружали на гусеничную платформу ударопрочные ящики.
— Ты мне что-то сказал? — спросил Хавсер.
Офицер окинул его убийственным взглядом, опустил ящик и направился к Хавсеру. Его коллеги прекратили работу и молча наблюдали.
— Мешок собачьего дерьма! — бросил ему офицер с эспаньолкой.
Хавсер отвернулся. Этот большой и агрессивный человек сильно расстроен, а он всегда старался избегать подобных столкновений.
Офицер схватил его за руку и стиснул до боли.
— Так им и передай! — крикнул он. — Семнадцать сотен бойцов дивизии погибли в первый же день наступления, а теперь эти злобные твари приказывают нам убираться? Семнадцать сотен жизней впустую?
— Ты очень расстроен, — заговорил Хавсер. — Сегодняшний день был очень тяжелым, и я сочувствую…
— Пошел ты!
Остальные люди, работавшие вместе с офицером, подошли ближе.
— Отпусти мою руку, — сказал Хавсер.
— Или?.. — вызывающе бросил человек с эспаньолкой.

— Беги! — крикнул ему Мурза.
В таких ситуациях Мурза никогда не ошибался. Не то чтобы он был трусом, просто мыслил более реалистично. В конце концов, никто из них не был готов драться. Оба они были учеными, полевыми археологами, обычными людьми с немного необычным образом мышления. Они не получили образования и даже не прошли курсы по самообороне. Оружием им служил их собственный опыт и бумаги с аккредитацией, в которых были указаны их имена, их возраст, лишь недавно переваливший за тридцать, и их статус хранителей, работающих в Лютеции по заданию Объединительного Совета.
Ничто из этого сейчас помочь им не могло.
— Нельзя позволить им скрыться с этим… — попытался возразить Хавсер.
— Беги, идиот! — закричал Мурза.
Остальные члены рабочей группы уже разбежались, не дожидаясь понуканий. Стук их ботинок по вымощенным камнем улочкам нищего квартала Лютеции вокруг мертвого собора быстро затихал вдали.
От самого собора остался только гигантский остов. Он перестал быть местом поклонения еще со времен Девятнадцатой войны за Уропанский престол, три тысячелетия назад, и с тех пор его здание использовалось для самых различных целей: триста лет там располагался парламент, потом мавзолей, потом завод по производству льда и дом призрения, а когда крыша совсем развалилась, там обосновался рынок. Последние восемь веков, или около того, собор пустовал, и его проржавевшие балки торчали в небо безмолвным напоминанием о минувших временах.
Слухи о прошлом собора существовали так же долго, как и его балки, если не дольше. Во время инструктажа своей команды, происходившего два дня назад, Мурза не мог скрыть волнения. Самые древние из найденных записей упоминали о существующих здесь объектах поклонения, и собор стоял на остатках фундамента предшествующих строений, да и собором назывался, вероятно, вследствие этого наследия.
Под фундаментом тянулись обширные подземелья, остатки предыдущих сооружений, и резервуары, засыпанные более поздними наслоениями. Кое-кто говорил, что темные подземные тоннели остались от катакомб древней Франкии и уходят в самый центр земли.
Один из информаторов Мурзы (а он, как обычно, обзавелся широкой сетью платных контактеров, которые разыскивали следы артефактов по всей Лютеции) доложил, что бригада рабочих, разбиравших старинную кладку, наткнулась на сточный колодец. Несколько найденных серебряных амулетов и кольцо убедили информатора в том, что на это место стоит взглянуть и что хранители могут заплатить за возможность поработать на таком интересном объекте.
Хавсеру эта затея не понравилась с самого начала. Все местные рабочие были крепкими мужиками, перепачканными в глине. У всех проявились признаки мутации, вызванной радиоактивным загрязнением, что в кварталах бедняков наблюдалось довольно часто. Хавсер сразу ощутил исходящую от них угрозу, агрессивное физическое превосходство, какое замечал в старших мальчиках, когда еще учился в общине ректора Уве. Он не считал себя бойцом. Любая конфронтация, а особенно физическая конфронтация, вызывала у него оцепенение.
Трущобы давно стали труднопроходимым лабиринтом. От тщательно спланированного квартала, когда-то построенного на этом участке, ничего не осталось. Улицы превратились в извилистые подземные переходы, переулки и тупики, темные и заваленные отходами. Они утратили первоначальные названия и уже не значились ни на каких картах. В горах мусора играли дети, их голосам из многоэтажных домов вторили крики младенцев и перебранки взрослых. Между зданиями, словно закопченные лианы в рукотворных джунглях, протянулись бельевые веревки. Здесь остро ощущался недостаток воздуха и света.
Рабочие провели их вглубь лабиринта. Хавсеру это показалось подозрительным, и он поделился своими опасениями с Мурзой, но тот приказал заткнуться. После двадцати минут блуждания по переулкам рабочие остановились и потребовали условленную плату. При этом их бригадир добавил, что сумма вознаграждения значительно выше той, что обсуждалась с информатором.
Хавсер понял, что они попали в переделку. Их намеренно заманили в ловушку с целью вымогательства, и наиболее вероятными последствиями могут оказаться побои, а то и похищение. Консерваторию это дорого обойдется: придется оплачивать их лечение, а то и огромный выкуп. Он разозлился. Разозлился на себя за то, что позволил Мурзе втянуть их в очередную не слишком блестящую операцию.
— Сейчас не время разбираться! — бросил ему Мурза.
Рабочие начали окружать их. Некоторые уже выкрикивали угрозы и размахивали лопатами и кирками.
— Беги! — крикнул Мурза.
Хавсер понимал, что самое разумное в этой ситуации — бежать, но страх физической расправы оказался сильнее злости, и его ноги словно приросли к земле. Один из рабочих уже приближался к нему, выплевывая угрозы сквозь стиснутые коричневые зубы и потрясая кулаком с раздутыми костяшками пальцев. Хавсер никак не мог заставить свои ноги двигаться.
Мурза схватил его за руку и больно дернул, увлекая за собой.
— Давай, Кас! Бежим!
Хавсер покачнулся и наконец смог двинуться с места. Рабочий не отставал. Вдруг Хавсер заметил, что он вытащил какой-то предмет, очень похожий на пистолет.
Мурза, не выпуская руки Хавсера, обернулся и крикнул через плечо одно слово, вернее, какое-то сочетание звуков. Раздался странный хлопок, как при выравнивании давления у входа в зону искусственного климата. Рабочий завопил и, корчась в судорогах, упал навзничь.
Они продолжали бежать, и Мурза все так же держал Хавсера за руку.
— Что ты сделал?! — крикнул Хавсер. — Что ты ему сказал?
Мурза не мог ответить. Изо рта у него текла кровь.

Пальцы офицера с эспаньолкой впились в его руку стальными крючками. Хавсер в испуге толкнул его. Просто толкнул, чтобы человек убрался с дороги и дал ему пройти.
Офицер ударился о ряд ящиков, сложенных в задней части платформы. Он отлетел от Хавсера спиной вперед. Плечи и спина приняли на себя первый удар, а потом череп раскололся о крышку верхнего ящика. Напоследок он отскочил от ящиков и упал лицом вниз с глухим стуком, словно тяжелый мешок с камнями. Пластековый респиратор тоже разбился.
В то же время один из его сослуживцев попытался сзади нанести удар Хавсеру по голове. Взмах показался Хавсеру чересчур откровенным, словно тот решил играть по правилам и дать ему шанс избежать удара. Хавсер поднял руку, загораживая голову от летящего кулака, и схватил обидчика за руку. Под пальцами что-то хрустнуло. Он почувствовал, как смещаются и ломаются кости. Но не его кости.
Третий солдат решил убить Хавсера и попытался разбить ему череп тяжелым гаечным ключом. И снова Хавсеру показалось, что делает он это очень осторожно, словно только изображал удар для зрителей. Хавсер не хотел, чтобы металлический ключ приближался к его голове. Он инстинктивно поднял левую руку, чтобы блокировать удар.
Солдат закричал. На его руке как будто образовался второй локоть. Кожа собралась в складки, как спущенный носок. Солдат упал, и ключ звонко ударился об лед.
Остальные солдаты разбежались.

Медведь поджидал его у подножия трапа «Грозовой птицы».
— Ты опоздал, — прорычал он.
Хавсер протянул ему жезл-пеленгатор.
— Но я уже пришел.
— Если бы ты еще чуть-чуть задержался, мы бы улетели без тебя.
— Я в этом не сомневаюсь.
— От тебя пахнет кровью, — заметил Медведь.
— Верно, — подтвердил Хавсер, глядя ему в лицо. — Почему мне не рассказали, насколько сильно вы изменили мое тело?

Глава 7
ДЛИННЫЙ КЛЫК

Действия ярла Огвая по подавлению сопротивления Безмолвия были настолько же простыми, насколько и эффективными. Как только командующий экспедиционной флотилией подтвердил передачу Волкам контроля над зоной военных действий, Огвай собрал железных жрецов, проинструктировал их и приказал немедленно приниматься за работу.
На вычисления и подготовку ушло около двух дней. К тому времени с поверхности планеты были эвакуированы все армейские подразделения.
На третий день, который ближайшие советники ярла сочли благоприятным, железные жрецы продемонстрировали свое искусство.
Серия мощных направленных взрывов сорвала ремонтный док с его стабильной орбиты. Следом за ним потянулся сверкающий в лучах солнца шлейф металлических обломков. Док, удерживаемый силами гравитации, по широкой дуге полетел к оранжевой планете. Огромный мир и его крошечный двойник стали кружиться вокруг друг друга, словно ярко раскрашенные детские игрушки.
Потребовалось восемнадцать полных оборотов, чтобы произошла неизбежная катастрофа. К тому времени шлейф обломков растянулся на тонкие коричневатые нити, опоясывающие планету, словно тончайшие кольца вокруг газового гиганта. В результате трения в верхних слоях атмосферы ремонтный док раскололся, и его структура начала разрушаться. Падая, он менял цвет, подобно металлическому бруску в горне, — сначала был тускло-красным, потом розовым, а под конец стал ослепительно-белым. После движения по орбите его плавное снижение казалось мучительно медленным.
Док упал, как падают дурные звезды. Хавсер понимал, что это означает. И это падение было худшим из всех, о которых он знал.
Шар рухнул на лед между двумя колоссальными башнями, теми самыми, что поднимались с поверхности через каждые шестьсот семьдесят километров и, возможно, простояли не одну тысячу лет. Сначала была яркая вспышка, затем сияние стало быстро распространяться, словно солнечный свет по льду. Над местом падения вздулся ослепительный сверкающий купол, который устремился во все стороны, испаряя лед и уничтожая башни, словно деревья в бурю.
Колоссальный удар вызвал смертельный всплеск инфракрасного излучения. Извержение выбросило в воздух тучи пыли и распыленной серной кислоты, отчего атмосфера потемнела. Раскаленные обломки, сброшенные на землю мощным сотрясением, посыпались градом, нанося дополнительный ущерб.
Воины Тра собрались на десантной палубе и наблюдали за смертоносным ударом на нескольких огромных пикт-экранах, обычно используемых при инструктаже перед высадкой. Здесь же присутствовали трэллы и рабочие палубной команды. Некоторые все еще держали в руках лоскуты с полировальной пастой, а то и оружие, которое они перед этим чистили или ремонтировали.
За плавным снижением они наблюдали почти в полной тишине, прерываемой лишь приглушенным ворчаньем и нетерпеливыми вздохами. Но как только произошел удар, Волки словно взорвались. Они топали обутыми в тяжелые ботинки ногами, стучали в пол рукоятками секир и били мечами по штурмовым щитам. Они запрокидывали головы и выли.
Поднялся оглушительный шум, встряхнувший Хавсера мощной ударной волной. Вокруг него бесновались закованные в броню гиганты. Глотки раздувались от рева, рты раскрывались на невероятную ширину, из-под обнаженных клыков и резцов брызгала слюна. «Звериная» внешность обитателей Фенриса еще никогда не бросалась в глаза настолько очевидно.
На самом деле Хавсер осознал это позже. В тот напряженный момент на десантной палубе его захлестнула волна звериного рева. Неистовство Волков обрушилось на него физическим ударом. Крики когтистыми лапами впивались в грудь. Одетые в балахоны трэллы и даже кое-кто из палубных рабочих тоже стали вопить и выть, потрясая кулаками. Это был настоящий первобытный рев.
Как только Хавсер понял, что не выдержит этого больше ни секунды, он запрокинул голову, закрыл глаза и завыл вместе со всеми.
Вскоре после взрыва на планете пошел кислотный дождь, и стратосфера начала разрушаться. «Грозовые птицы» несли воинов Тра в облака ядовитой пыли, в клубы белесого дыма, освещаемого разрядами молний.
Темные суда с широкими крыльями в глазах Хавсера были похожи на своих тезок — черных воронов в грозовых тучах, спускающихся на разоренную землю.
Когда он сказал об этом Волкам, у него спросили, что такое «вороны».

На усмирение ушло три недели по корабельному времени. Это было время, чтобы кое-что узнать. Кое-что о самом себе.
У него уже накапливались сказания. Некоторые истории приносили поднимавшиеся для перегруппировки воины после сражений на подземных уровнях. Другие передавались поджидавшими в резерве Волками, которым информация о событиях на поверхности приходила через системы связи.
В некоторых сказаниях содержались полные отчеты о действиях, другие казались Хавсеру чрезмерно преувеличенными и приукрашенными. «Мьодовые истории» — так называл Эска Разбитая Губа сказания, сложенные под воздействием опасного напитка фенрисийцев.
И все же вряд ли это были «мьодовые истории», поскольку сам Эска утверждал, что ни один уважающий себя член Стаи и уж тем более ни один воин Тра не позволит себе хвастаться. Согласно традициям Влка Фенрика, бахвалов считали представителями низшей формы жизни. По рассказам судили о воине, а их истинность определяла его репутацию. Поле битвы быстро разоблачит хвастуна: там проходят проверку его сила, храбрость и мастерство владения оружием.
И это, добавлял Эска, еще одна причина существования скальдов. Они должны оценить истинность историй, они должны быть нейтральными посредниками, не позволяющими гордости, предвзятости или мьоду исказить истину.
— Выходит, скальды рассказывают истории, чтобы вас развлечь, чтобы правдиво описать события и сохранить историю? — спросил Хавсер.
Эска ухмыльнулся:
— Да, но в основном чтобы нас развлечь.
— И что же развлекает Волков Фенриса? — не унимался Хавсер. — Какие сказания вы считаете самыми увлекательными?
Эска задумался.
— Нам нравятся истории о вещах, которые нас пугают, — ответил он.

Кроме историй, содержавших явные преувеличения, имелись и другие рассказы, которые ставили Хавсера в тупик.
Согласно большей части информации, война на поверхности стала настоящим апокалипсисом. Уничтожение ледового панциря привело к тому, что на поверхности, словно звериные норы, разрытые охотниками, открылись города Безмолвия. Там царил сущий ад. Шли непрерывные кислотные дожди, клубились облака ядовитых газов, налетали тучи с градом. Зараженные радиацией склоны кратера продолжали разрушаться, сползая в яму величиной с целый континент. Города были исковерканы и зажаты, словно пассажиры потерпевшего аварию транспорта, из них уходили тепло и жизнь, уходила энергия.
Отступать защитникам Безмолвия было некуда, и они дрались до последнего.
Тра сражалась на острие стратегического наступления. Следом за Волками двигались подразделения Имперской Армии, уже снабженные средствами химической защиты для действий во враждебной среде.
В рассказах, смущавших Хавсера, сообщались отрывочные сведения о безграничной жестокости. Казалось, Волки не стремятся увековечить героические подвиги и удачные поединки, зато с большей радостью собирают свидетельства дикого зверства.
Это были даже не сказания, а бессмысленные перечисления без начала и конца. Без причины и следствия. Просто описания убийств и расчленений, которым подвергались воины Безмолвия.
Хавсер подумывал объединить все эти отрывки какой-то общей сюжетной нитью, создать из отдельных сюжетов героическое сказание, но сомневался, что правильно понял все культурные особенности и что вживленные нанотическим способом в его мозг устройства обработки информации в состоянии перевести все тонкости речи.
А потом он вспомнил штурм ремонтного дока и тот момент, когда Медведь и Огвай добрались до орудийного расчета, расправившегося с Хьядом. Он вспомнил и ужасный ритуал, который за этим последовал.
«Они изгоняют зло», — сказал тогда Огвай. Заставляют его уйти. Они причиняют ему боль, чтобы зло не захотело вернуться назад. Они истязают его, мучат, чтобы впоследствии зло не могло их тревожить.
Хавсер решил, что эти странные рассказы преследуют ту же цель, что и символы-обереги. Они должны испугать зло.
Но что же пугает самих Волков?

— Ты выглядишь расстроенным, — заметил Улвурул Хеорот.
Хеорот по прозванию Длинный Клык был руническим жрецом Тра и более старым членом Стаи, чем даже Огвай и Вюрдмастер. Как и у Огвая, и у большинства воинов Тра, его кожа напоминала поверхность льда, но, в отличие от плоти Огвая, она не светилась внутренним сиянием ледника. Она стала темной и тусклой, словно полупрозрачная корка на озере в середине зимы.
Его возраст выдавала не только кожа. Он стал худым и костлявым, а длинные волосы побелели и истончились. В броне рунического жреца он выглядел сутулым и окостеневшим. Возраст сказался на нем совсем не так, как на других старших Волках. Прожитые годы выбелили его, покрыли лицо морщинами, а из-за сильно отросших клыков он получил свое прозвище. Существовало мнение, что появятся и другие длинные клыки, если Стая проживет достаточно долго. Нить Хеорота Длинного Клыка хранил только вюрд. Он был старым, насколько может быть старым Волк, самым старым из горстки последних Астартес Шестого легиона, созданных на Терре и переправленных на Фенрис в качестве соратников Короля Волков.
На огромной десантной палубе, где рядами висели готовые к старту «Грозовые птицы», было гораздо тише, чем в момент первого удара. Жрец, словно крестоносец перед дальним походом в христианской часовне Древней Терры, преклонил колени, глядя на экраны ретрансляторов. Неподалеку заканчивали последние приготовления воины двух рот, которые жрец должен был вести в бой, чтобы поддержать Огвая. Хавсер слышал пронзительный визг инструментов, шипение гидравлики и гудение подъемных устройств. Метрах в пятидесяти от него группа Волков, собравшись вокруг своего командира, тоже опустилась на колени, принося обеты перед боем. В других легионах этот обычай был известен как «клятва момента».
— Что ты делаешь? — спросил Хавсер у рунного жреца.
Вопрос был резковатым, но тем не менее он его задал. Несмотря на то что с воинами Тра он проводил больше времени, чем с кем бы то ни было, с этим мрачным жрецом Хавсер едва ли перекинулся парой слов. Длинный Клык никогда не рассказывал ему историй, никогда не комментировал сказания Хавсера, созданные им в качестве скальда Стаи. Обратиться к Длинному Клыку казалось труднее, чем даже к Вюрдмастеру, хотя и от разговора с Вюрдмастером у Хавсера по коже бегали мурашки.
Все же Хавсер решил воспользоваться шансом, застав Длинного Клыка в одиночестве. Длинному Клыку не было необходимости оборачиваться назад, чтобы узнать о присутствии Хавсера или о выражении его лица.
Экраны ретрансляторов показывали вид планеты Безмолвие с большой высоты. При высокой прозрачности космоса и под прямыми лучами солнца мир представал огромным апельсином с обожженной верхушкой.
Нет, скорее он был похож на красное яблоко позднего урожая — зрелое, наливное, но испорченное большим коричневатым пятном гнили.
Длинный Клык продолжал смотреть на экран.
— Я слушаю, — сказал он.
— Что?
— Треск рвущихся нитей. Формирование вюрда.
— Значит, ты не смотришь?
— Только на твое лицо, отражающееся в экране.
Хавсер усмехнулся собственной глупости. Волки предпочитали окутывать себя пеленой таинственности и мрачного сверхъестественного могущества, но подобная чепуха служила лишь предметом суеверных пересудов варваров, от которых они унаследовали свою силу. Действительно необычной способностью Волков была острота их восприятия. Они научились замечать вокруг себя любые мелочи и пользоваться малейшими обрывками имевшейся информации. Сложившаяся репутация шла им на пользу. Никто не мог предположить, что у этих громил, похожих на звероподобных воинов древних племен, имеется великолепная военная разведка.
И это делало их еще более эффективным оружием.
— Итак, отчего же ты выглядишь таким несчастным? — спросил Длинный Клык.
— Я все еще не уверен, что нашел среди вас свое место. Не уверен в своей цели.
Длинный Клык хмыкнул:
— Во-первых, едва ли не каждый человек озабочен тем, чтобы отыскать свою цель. Такова жизнь. Гадать о собственном предназначении — вечный удел большинства людей. Ты не одинок.
— А во-вторых?
— Мне непонятно, как может Каспер Ансбах Хавсер, он же Ахмад Ибн Русте, он же скальд Тра, чего-то не знать о себе, хотя в тебе есть много того, что стоит узнать. Мне непонятно, как ты по своей воле пришел в Мир Вечной Зимы, но не в состоянии объяснить свой выбор. Зачем ты прилетел на Фенрис?
— Всю свою жизнь я посвятил знаниям. Я отыскивал информацию, собирал ее и хранил. Моей целью всегда было благо человечества. И я достиг того момента, когда все мои усилия сочли… бесполезными. Мое дело оказалось недостойным внимания.
— Твоя гордость пострадала?
— Нет! Ничего подобного. Дело не в моих личных чувствах. Те знания, которые я так старался сохранить, были попросту забыты. Ими никто не воспользовался.
Внутри гравированных и украшенных бусинами доспехов Длинного Клыка произошло какое-то движение. Возможно, он пожал плечами.
— Как бы там ни было, это не объясняет твоего посещения Фенриса.
— Когда работа всей моей жизни оказалась под сомнением, я решил предпринять еще одну попытку. Я задумал еще одно путешествие, более рискованное и далекое, чем все прошлые экспедиции, и более приближенное к реальности. Вместо того чтобы разгадывать тайны далекого прошлого, я решил исследовать тайны нашего времени. Легионы Астартес. Каждый из них окутан собственной тайной, каждый следует своим законам и традициям. Человечество доверило свое будущее легионам, но почти ничего не знает о них. И я подумал, что надо выбрать легион, пойти туда и узнать о нем все.
— Это честолюбивая затея.
— Возможно, — признал Хавсер.
— И опасная. Крепости легионов нельзя назвать гостеприимными местами.
— Верно.
— Следовательно, в твоем проекте есть элемент бравады? Элемент риска? Ты решил завершить карьеру последним отчаянным предприятием, которое укрепит твою репутацию ученого и излечит уязвленную гордость?
— Я совсем не это имел в виду, — уныло ответил Хавсер.
— Разве?
— Нет.
Длинный Клык окинул его пристальным взглядом. Из вокс-передатчика, встроенного в металлический обод его шлема, донеслась трель вызова, но Длинный Клык не обратил на нее внимания.
— Тем не менее я вижу на твоем лице гнев, — заметил жрец. — Мне кажется, я оказался ближе к истине, чем ты. Но ты еще не ответил на вопрос. Почему именно Фенрис? Почему не любой другой домашний мир какого-нибудь легиона? Почему не выбрать более безопасное место?
— Я не знаю.
— Не знаешь?
Хавсер не мог ответить, но внутреннее чувство подсказывало, что ответ должен быть ему известен.
— Мне говорили, что полезно встретиться со своими страхами лицом к лицу. Я всегда боялся волков. Всегда. С самого детства.
— Но на Фенрисе нет волков, — возразил Длинный Клык.
Жрец стал подниматься с колен. Со стороны он выглядел обычным стариком, страдающим от артрита. Хавсер, забывшись, протянул ему руку, чтобы помочь.
Длинный Клык взглянул на его руку, словно это была палка, которой только что ворошили кучу дерьма. Хавсер даже испугался, что жрец сейчас наклонится вперед и одним энергичным движением челюстей откусит его кисть, но от испуга не смог отдернуть руку.
Жрец, усмехнувшись, сомкнул пальцы в массивной пластековой перчатке вокруг руки Хавсера и воспользовался предложенной помощью. Он встал и выпрямился во весь рост. От тяжести огромного Астартес Хавсер негромко вскрикнул сквозь сжатые зубы и едва не упал.
Отпустив руку скальда, Длинный Клык посмотрел на него сверху вниз.
— Благодарю. Мои суставы состарились, а кости холодны, словно вмерзшая в лед дохлая рыба.
Рунный жрец побрел к поджидавшим воинам, и под лампами десантной палубы его распущенные волосы отливали белизной, словно тончайший пух. Хавсер потер онемевшую руку.
— Ты сегодня возглавляешь высадку?! — крикнул ему вслед Хавсер. — Летишь на поверхность? С боевой группой?
— Да. И тебе тоже надо быть там.
Хавсер удивленно моргнул:
— Мне позволено спускаться?
— Ты можешь идти куда захочешь.
— Я три недели провел на корабле, слагая истории об этой войне на основании чужих рассказов! — воскликнул Хавсер, стараясь не слишком явно выражать свое раздражение. — Я думал, что мне требуется разрешение. Что надо ждать, пока меня позовут.
— Нет, ты можешь ходить повсюду. Ты ведь скальд. А значит, обладаешь большими привилегиями и правами. Ни один член Стаи не может тебе помешать, или удержать, или запретить совать нос куда угодно.
— Я считал, что нуждаюсь в защите.
— Мы защитим тебя.
— Но я буду вам мешать.
— Это наше дело.
— Значит, я могу ходить повсюду? И могу сам выбирать, на что смотреть?
— Да, да.
— Но почему никто не позаботился мне об этом сказать? — спросил Хавсер.
— А ты додумался спросить? — ответил вопросом на вопрос рунный жрец.
— В этом и заключается логика Влка Фенрика?
— Да. И она впивается в твою плоть, как рыболовный крючок, не так ли?

Хавсер плохо знал воинов, которые летели к поверхности вместе с Длинным Клыком, ему были известны лишь имена и репутация нескольких Астартес.
Все были возбуждены и, казалось, с трудом сдерживали свой гнев. Напряженность ощущалась в воздухе уже несколько дней. «Грозовые птицы» неслышно выскользнули из люков ударного крейсера, и в одной из них рядом с Длинным Клыком сидел пристегнутый ремнями Хавсер.
— Ты заметил, что я расстроен, но в глазах воинов сверкает ярость, — сказал Хавсер.
— Вся рота Тра хотела бы убраться отсюда, — отозвался Длинный Клык. — Эта война не принесет нам славы.
— Вся слава досталась Улланору, — добавил воин, пристегнутый к ложементу напротив них.
Хавсер припомнил, что его звали Свессл.
— А кто такой Улланор? — спросил он.
— Где это, так будет вернее, — поправил его еще один Волк по имени Эмрах.
— И где же?
— Там была одержана величайшая победа, — сказал Свессл. — Это произошло десять месяцев назад, но известие дошло до нас только недавно. Всеотец устроил зеленокожим страшную резню и уложил их всех на красную землю. А потом воткнул меч в землю и сказал, что покончил с этим делом.
— Покончил? — переспросил Хавсер. — Что ты хочешь этим сказать? Ты говоришь об Императоре?
— Он покончил с Великим Крестовым Походом, — пояснил Эмрах. — Он возвращается на Терру. А продолжать войну в его отсутствие будет его преемник.
Длинный Клык повернулся и взглянул на Хавсера. Под нависшими бровями глаза его были темны, словно два омута.
— Хорус назначен Воителем. Он начнет новую эру. Возможно, Великий Крестовый Поход подходит к концу и нас за ненадобностью забудут. Наши зубы затупятся.
— Я в этом сомневаюсь, — сказал Хавсер.
— На Улланоре шла великая война, — продолжил Длинный Клык. — Последняя и самая грандиозная из всех битва стала кульминацией многолетней кампании против зеленокожих. В Стае слышали о ней и надеялись, что в решающем сражении мы встанем плечом к плечу с Всеотцом. Но нам не выпала такая честь. Волки Фенриса слишком заняты в других войнах, в грязных стычках в дальних уголках Галактики, куда больше никто не желает заглядывать.
— В стычках вроде этой? — уточнил Хавсер.
Волки кивнули. Кто-то злобно зарычал.
— За это мы благодарности не дождемся, — согласился Длинный Клык.

Горькая истина всплыла позже, когда Огвай взял на себя командование боевыми действиями, а командующий экспедиционной флотилией одобрил план железных жрецов сбить ремонтный док с орбиты, после того как был нанесен грандиозный удар. Инструмент, покоившийся в центре дока, оказался вовсе не орудием убийства, как опасались военные эксперты.
Когда Тра захватила док, его изучением занялись Механикум, особенно заинтересовавшиеся пультом управления, так скрупулезно сохраненным усилиями Фултага и его команды. Результаты этих исследований стали известны уже после того, как ремонтный док, с одобрения командующего флотилией, превратился в гигантский раскаленный снаряд.
Инструмент был передвижным хранилищем информации. На Оламском Безмолвии шел процесс загрузки полного объема знаний, инженерных решений, произведений искусства и всевозможных секретов. По окончании этого процесса шар должен был отправиться в космос, то ли в качестве бутылки с запиской, брошенной в океан, то ли по определенному маршруту к оставшемуся неизвестным форпосту общественных сетей Безмолвия.
Узнав о том, что он потерял, возможно понимая, как это отразится на его карьере, командующий экспедиционной флотилией впал в неудержимую ярость. Он обвинял разведку. Он обвинял медлительных Механикум. Он обвинял несогласованно действовавших командиров. Но больше всего он винил в произошедшем Астартес.
К тому времени Огвай был уже на поверхности, приближая кровавую развязку. В ответ на гневные обвинения командующего он послал по воксу короткое сообщение, в котором напоминал руководству флотилией о том, что это они просили его решить проблему и сдвинуть дело с мертвой точки и что они одобрили применение любых средств. Они передали ему командование. И Астартес, как всегда, выполнили свою миссию без ошибок. Они просто сделали то, о чем их попросили.
Как только сообщение было отправлено, Огвай обрушил свою ярость на воинов Безмолвия.

«Грозовая птица» хвостатой звездой падала на поверхность.
Хавсеру и раньше доводилось сопровождать воинов Тра при десантировании на поверхность, но на этот раз им пришлось совершить прыжок прямо в зону боевых действий. Ремни безопасности и каркас ложемента удерживали его на скамье. Дополнительное давление, создаваемое облегающим костюмом под облегченной броней, поддерживало работу кровеносной и лимфатической систем. Сердце стучало пульсирующей звездой. Зубы выбивали дробь.
— А какое сказание ты сложишь об этом? — спросил Свессл, забавляясь его испугом.
— У очага не часто услышишь историю о том, как кто-то обгадился со страху, — добавил Эмрах.
Волки рассмеялись.
— А что вас больше всего разозлило? — спросил Хавсер как можно громче, чтобы его хоть кто-нибудь услышал.
— Что? — переспросил Эмрах.
Остальные повернулись в его сторону. Хавсер увидел перед собой закрытые шлемы и украшенные кожаные маски.
— Я спросил, что больше всего взбесило Волков Тра! — крикнул Хавсер, стараясь преодолеть гул двигателей и вибрацию корабля. — Чего вам не хватало? Войны на Улланоре? Славы? Или выбор Всеотца, павший на Хоруса, а не на Короля Волков?
Хавсер подумал, что они могут убить его, но это, по крайней мере, отвлечет его мысли от адской тряски. Кроме того, когда еще задавать Волкам подобные вопросы, как не сейчас, когда они надежно пристегнуты к своим креслам?
— Ни то ни другое, — ответил Эмрах.
— Точно, — подтвердил еще один Волк, рыжеволосый монстр по имени Хорун.
— Мы бы не отказались отведать вкус славы, — сказал Свессл. — Не отказались бы выстоять в великой войне, чтобы нас упомянули в сказаниях.
— Улланор был всего лишь одной из сотен кампаний прошлого десятилетия, — напомнил воинам Длинный Клык.
— Но именно там Всеотец воткнул в землю свой меч и объявил, что его Крестовый Поход закончен, — возразил Свессл. — Этим Улланор и войдет в историю.
«И это для вас так важно», — подумал Хавсер.
— А Король Волков никогда не стал бы Воителем, — добавил Эмрах.
— Почему? — спросил Хавсер.
— Потому что это не его вюрд, — сказал Длинный Клык. — Король Волков создан не для того, чтобы стать Воителем. Это не проявление неуважения. Нельзя сказать, что им пренебрегли. И Хорус Луперкаль не был любимчиком Всеотца.
— Объясни, — попросил Хавсер.
— Когда Всеотец произвел на свет своих щенков, — стал объяснять жрец, — он каждому из них дал свой вюрд. Каждому из них предстояло строить собственную жизнь. Один должен был стать наследником Трона Императора. Другим назначено укреплять оборону Империума. Кто-то должен хранить очаг. Кто-то — наблюдать за отдаленными границами. Кто-то — командовать армиями, контролировать разведку. Понимаешь, скальд? Видишь, как все просто?
Хавсер, преодолевая сотрясавшую его вибрацию, попытался кивнуть.
— А каков же вюрд Короля Волков, Хеорот Длинный Клык? — спросил он. — Какую жизнь Всеотец выбрал для него?
— Стать палачом, — ответил старый Волк.
Волки на некоторое время замолчали. «Грозовая птица» продолжала интенсивно вибрировать. Вой двигателей достиг немыслимой высоты, и Хавсер удивлялся, как такое возможно.
— Что злит нас больше всего, — неожиданно заговорил Эмрах, — так это то, что мы не присутствовали на Великом Триумфе.
— Говорят, это было грандиозное зрелище, — добавил Хорун. — В честь возвышения Хоруса выровняли целый мир.
— Мы хотели бы собраться там, — сказал Длинный Клык. — Встать плечом к плечу со своими братьями Астартес в строю, какого не видывали со дня начала Великого Крестового Похода.
— Плечом к плечу с ротами Волков, которых мы не видели десятки лет, — добавил Свессл.
— Мы присоединили бы свой рев к торжествующему хору, — сказал Эмрах. — И потрясали бы в воздухе кулаками в знак верности новому Воителю.
— Вот что злит нас больше всего, — закончил Свессл.
— И еще то, что ты напоминаешь нам об этом, — добавил Хорун.

«Грозовые птицы» ворвались в плотную пелену, образовавшуюся над поверхностью после удара, и за гладкими крыльями, словно чернила в воде, потянулись струи ядовитых испарений. Под слоем облаков вокруг колоссальной раны полыхало пламя адских огненных бурь. Планете был нанесен смертельный удар. Глубина поражения будоражила воображение. Хавсеру это углубление казалось уже не геологическим образованием. Пришедшие на ум аналогии придавали ему вид анатомического повреждения. Он видел перед собой открытую рану, обнажившую исковерканные внутренние органы, мышцы и кости, подернутые чернотой, как после попадания зажигательного снаряда.
Десантные суда с меньшей скоростью, но большей вместимости приземлялись прямо в испускающую пар впадину. «Грозовые птицы» пронеслись мимо них и обогнали сопровождающих корабли «Громовых ястребов». Машины Астартес плотной группой спустились ниже уровня пылающего края впадины и сквозь дым и горячий воздух, мимо руин городов Безмолвия, углубились в зияющую пустоту, образовавшуюся на месте ледника.
Города уходили глубоко внутрь планеты. Даже мимолетный взгляд на сложные сооружения и пересекающиеся уровни, на циклопические башни, пронзавшие геологические слои, вызвал у Хавсера настоящее потрясение. Не меньше поразила его и степень разрушения. Все верхние уровни испарились в момент удара, а находившиеся ниже городские платформы и секции обрушились друг на друга. Корпуса башен сломались и рухнули внутрь, и теперь их удерживали только остатки чрезвычайно толстого льда, выполнявшего роль затвердевшей смолы вокруг хрупких каркасов сооружений. Хавсер почему-то вспомнил, как ректор Уве, перед тем как разбить пекань или миндаль, заворачивал его в салфетку, чтобы не разлеталась скорлупа.
Внезапно тональность рева двигателей резко изменилась.
— Осталось десять секунд! — предупредил Длинный Клык.
Волки застучали по своим пустотным щитам мечами и секирами.
От сильнейшей перегрузки у Хавсера чуть не расплющились все внутренности. Двигатели обратной тяги заработали на полную мощность, чтобы погасить скорость падения. Прежде чем Хавсер успел справиться с перегрузкой, произошел мощный толчок. Они стали падать. Падать куда-то вниз с таким грохотом, как будто с петель сорвались стальные ворота Императорского Дворца.
Наконец они приземлились. Или еще нет? Хавсер не мог сказать с полной уверенностью. Ему казалось, что корабль еще движется, но это могло быть следствием расстроенной полетом психики. Снаружи донесся скрежет металла. Волки уже сбрасывали оковы ремней безопасности и вскакивали на ноги.
— Пошли, пошли! — кричал Длинный Клык.
Хавсер только сейчас понял, что последние десять минут они все разговаривали на вургене.
Начал открываться посадочный люк. В зеленоватый полумрак кабины хлынул свет. Вместе с ним ворвалась жара — опаляющая огненная жара, которая просачивалась по горлу в легкие, несмотря на защитную дыхательную маску доспехов.
— Великая Терра! — воскликнул он, преодолевая кашель.
Скрежет металла стал еще громче. Они действительно двигались.
«Грозовая птица» скользила по склону.
На фоне ярко освещенного проема открытого люка замелькали бегущие фигуры. Волки выскакивали из корабля. Он услышал их вой.
Нет, это был не вой. Он слышал многократно усиленное горловое рычание хищника мегафауны. Это был парализующий низкий рык пантеры, вырывающийся из вибрирующих и специально приспособленных для этого гортаней высших плотоядных.
Вслед за остальными он шагнул к свету и обжигающей жаре. Кто-то в спешке оттолкнул его в сторону, так что Хавсер развернулся на месте. Он понятия не имел, куда теперь идти. Огромная пласталевая перчатка схватила его за загривок и на секунду приподняла над полом.
— Держись рядом со мной! — раздался грозный вурген Длинного Клыка.
Хавсер бросился вслед за прихрамывающим жрецом. Он старался сосредоточиться на деталях доспеха Длинного Клыка, как делал в тот раз, когда шел вслед за Медведем. По сравнению с Длинным Клыком Медведь носил совсем простую броню, но ведь и сам Медведь рядом с ветераном-жрецом был всего лишь плохо воспитанным подростком. Его серый доспех был украшен очень скромно.
Комплект брони на Длинном Клыке являл собой произведение древнего искусства, обязанное своей красотой не только оружейникам, но и гравировальщику. Почти вся поверхность была покрыта руническими символами, выполненными бронзой, листовым золотом или блестящей красной эмалью. С наплечников многозначительно смотрели ограждающие от бед глаза. Кроме огромной, белой, как паутина, шкуры, с плеч Длинного Клыка свисали нити бус, связки амулетов, мелкие трофеи и позванивающие на ходу талисманы.
Из тени «Грозовой птицы» они вышли в сияние химического огненного шторма. «Грозовые птицы» приземлились на нескольких разукрашенных платформах, выступающих из монументальных рифленых башен, наполовину скрытых в ледяном массиве. Пламя пожара охватило большую часть самих башен и окружающие здания. Стена раскаленного воздуха грозила поглотить их без остатка. Снизу, словно из гигантской трубы, взлетали языки ослепительного пламени. Огненные смерчи, подпитываемые кислородом из неизвестных Хавсеру источников, раздувались до гигантских размеров и выбрасывали тучи искр и раскаленных углей, которые градом падали вниз. Хавсер вдруг понял, что эти огненные столбы выше зданий большинства городов, в которых ему приходилось когда-либо жить. Его разум отказывался осознать масштаб катастрофы. Хавсер поймал себя на том, что пытается сосредоточиться на какой-то единственной искре, медленно пролетающей по воздуху перед его глазами и невероятно огромной. Держаться взглядом за тихо летящий огонек было все равно что удерживать драгоценный момент душевного равновесия.
Воздух был наполнен тучами искр. И еще странным запахом, отличавшимся от запаха дыма или гнили. Скорее, пахло каким-то синтетическим веществом, которое не должно было подвергаться действию подобной жары.
Части разрушающегося города проваливались вглубь впадины. Схватки происходили на разных уровнях. Хавсер видел, как солдаты Имперской Армии высаживались на верхних платформах, освещенных вспышками вражеской стрельбы, и сразу же вступали в бой. Чуть ниже и западнее того места, где он стоял, армейские штурмовики атаковали пролеты трех или четырех сохранившихся мостов, а над их головами проносились истребители и бомбардировщики, обстреливающие фасады древних цитаделей.
Воины стаи Длинного Клыка двинулись вглубь украшенной платформы к мрачным и величественным особнякам. Полированная оранжевая поверхность платформы и стен зданий уже частично обгорела и покрылась выбоинами. Все вокруг было оранжевым. Оранжевый мир. Отчасти это объяснялось бушующими пожарами, а отчасти материалом, из которого сооружались все конструкции на Безмолвии.
И снова Хавсер на долю секунды вспомнил о Василии. Он мог без преувеличения сказать, что она осталась в другом мире и в другой жизни.
Вся платформа была засыпана обломками, в том числе и огромными фрагментами каменной кладки. Хавсер бежал сквозь убийственный жар и разлетающиеся искры и на бегу пытался разгадать, чем это место было прежде. Посадочной площадкой зала парламента? Платформой системы обороны? Частной пристанью резиденции аристократа? Может, обитатели особняков когда-то смотрели вниз и восхищались видом освещенных ледяных пещер или это был просто функционально необходимый элемент сооружения? Было ли здесь красиво до убийственного удара Огвая? Что это: рукотворные чудеса или случайное творение природы, заметное только человеческому зрению? Есть ли души у обитателей Безмолвия?
Вероятно, есть. Платформы были богато украшены, особенно в нижней части, что придавало им сходство с цветами лилий или листьями аканта. Кроме того, широкие и высокие двери и боковые колонны особняков, которые они собирались штурмовать, отличались строгими, простыми очертаниями, свидетельствующими об эстетическом чувстве.
Вражеская стрельба не прекращалась ни на минуту, и по большей части это были выстрелы из гравитационных винтовок, выбивавшие из поверхности платформы фонтаны пыли и осколков. Затем Хавсер услышал отчетливо различимый грохот болтеров и, подняв голову, увидел, как Хорун и остальные далеко впереди карабкаются по обломкам зданий и вывороченным плитам. Хавсер сделал себе мысленную заметку дополнить следующее сказание: он даже не предполагал, что Астартес способны так быстро двигаться.
Снова послышался металлический скрежет. Он обернулся.
«Грозовая птица», на которой они прилетели, соскальзывала назад. Остальные машины, доставлявшие воинов Длинного Клыка, стояли на безопасных площадках разных уровней и уже готовились к взлету, чтобы забрать следующую партию воинов, а эта «Птица» из-за обвалившегося здания приземлилась на самом краю платформы. Сама посадка в таких условиях требовала от экипажа высочайшего мастерства.
Но платформа едва держалась после обстрела, и задняя часть «Грозовой птицы» уже повисла над краем. Металлический скрежет издавали посадочные когти, оставлявшие на поверхности глубокие царапины, но продолжавшие скользить. Пилот выпустил из носовой установки якорные оттяжки, но и они отскочили от оранжевой плитки, не сумев зацепиться.
«Грозовая птица» представляла собой трансатмосферный корабль угрожающе широких очертаний, вселяющий ужас в души противников. По своей массе и функциональности он значительно превосходил такие образцы массового производства, как «Громовой ястреб» и «Десантный сокол», которые потоком сходили с заводских конвейеров и предназначались для кратковременных нужд Великого Крестового Похода. «Громовые ястребы», как всякая дешевая штамповка, не предполагали длительного использования.
«Грозовые птицы» были наследием Объединительных войн, превосходными машинами, на создание которых ушло немало сил и средств. В период Экспансии их были созданы целые армады, но только после того, как стал ясен подлинный масштаб Великого Крестового Похода, им решили обеспечить более дешевую замену. «Грозовые птицы» никто не мог бы назвать уязвимыми или неповоротливыми. Это были настоящие повелители воздуха, грозные создания, способные нырнуть с орбиты в адское пламя и выжить.
Но эта «Птица» была подбита. Она была обречена. Скольжение назад ускорялось. Нос задрался вверх, и угол наклона все увеличивался. Скрежет металла продолжался до тех пор, пока посадочные когти не оторвались от поверхности из-за сильного крена судна назад. Сквозь тонированные стекла рубки Хавсер отчетливо видел побелевшие от ужаса лица членов экипажа, пытавшихся стабилизировать ситуацию. Внезапно завелись двигатели, подняв вихри пыли и мусора. Кто-то пытался включить тягу, чтобы?.. Вернуть машину на платформу? Взлететь?
«Грозовая птица» рухнула вниз. Хавсер видел, как она прошла точку невозврата. Все еще опущенный посадочный трап выглядел со стороны как разинутый клюв, словно у неоперившегося птенца, еще не умеющего летать и вывалившегося из гнезда.
Машина полетела вниз, увлекая за собой часть платформы. Площадка под ногами Хавсера вздрогнула.
Он что-то бессвязно забормотал, не в силах смириться с произошедшим. В глубине души он еще надеялся, что «Грозовая птица» запустит двигатели и сумеет взлететь, но сам понимал, насколько это глупо.
Вдруг он понял, что ему что-то кричит Длинный Клык. Возникла более насущная проблема.
Вес «Грозовой птицы» и ее падение окончательно вывели платформу из строя.
Площадка, на которой они стояли, грозила вот-вот обвалиться.
Как-то раз он стал свидетелем уничтожения многоярусной фавелы в Зюд Мерике. Трущобный улей, из которого власти Объединения удалили всех обитателей и протестующих, представлял собой высокий зиккурат, целую гору мусора, которая в течение шести поколений отбрасывала тень на речной бассейн. На его месте должно было начаться строительство гидростанции, но до начала работ Хавсеру и Мурзе была предоставлена возможность исследовать невероятно древнее сооружение на предмет реликвий протокрестовой веры, которые, как поговаривали, попадались здесь как изотопы в грунтовых водах.
Сооружение рухнуло гигантской лавиной. Взрывы разбивали уровень за уровнем и этаж за этажом, так что сооружение оседало, словно карточный домик. Хавсера повергли в шок сейсмические толчки и оглушительный грохот, но сильнейшее впечатление произвело неимоверное количество пыли, взметнувшейся в воздух после взрывов.
То же самое происходило и с платформой. Она разваливалась на куски, и огромные обломки вместе со щебнем, насыпавшимся после развала верхних уровней, летели вниз. Шум превращался в вибрацию, и вибрация снова становилась шумом, между ними не было никакой грани отличия, и перед глазами все расплывалось. Оранжевые плиты и опорные балки взрывались и превращались в тучи пыли.
Хавсер побежал к особнякам. Роковая опасность с грохотом неслась за ним по пятам. Земля перед ним внезапно встала на дыбы, и он понял, что поднимается по склону. Гигантский каменный блок, отколовшийся от здания наверху, соскользнул ему навстречу. Его падение должно было окончательно разрушить остатки платформы.
Перед самым камнем, не дожидаясь, пока тот размажет его в кровавую лепешку, Хавсер подпрыгнул вверх. Он неловко приземлился на вершине, сильно ударился бедром и лодыжкой, но удержался, обхватив обеими руками верхушку разбитой башенки.
Каменная глыба продолжала соскальзывать вниз. Хавсер поднялся и спрыгнул с другой стороны на накренившуюся платформу. Он стал карабкаться вверх, не обращая внимания на летящие камни, ударявшие по плечам и защитной маске. Один осколок так сильно стукнул по левой глазнице, что разбил линзу и оглушил Хавсера.
Грохот стал невыносимым. Ослепший, прихрамывающий Хавсер бежал до тех пор, пока во что-то не уперся. Перед ним оказалась стена.
— Садись. Садись здесь! — прорычал кто-то рядом на вургене. — Ты здесь в безопасности, скальд.
Он едва смог что-то рассмотреть. Большая часть платформы уже исчезла, на искореженных брусьях осталась неровно отколотая полоса бетона с торчащими из нее проводами. Поднявшаяся пыль заволокла все вокруг мучнисто-мутной пеленой.
Хавсер сидел на корточках у подножия одной из чудом уцелевших стен особняка, всего в двух метрах от зияющей пропасти. Вокруг него припали к земле Волки в припорошенных желтоватой пылью шкурах и доспехах.
— Ты в порядке? — спросил сидящий рядом Волк.
Его имени Хавсер не знал. Вместо полностью закрытого шлема на голове у него была плетеная кожаная маска, изображавшая голову фенрисийского морского змея.
— Да, — ответил Хавсер.
— Ты уверен? Я вижу страх в твоем неправильном глазу, а мы не хотим, чтобы страх перекинулся с тебя на нас.
— Я уверен, — огрызнулся Хавсер. — Как твое имя? Я хочу отметить твою помощь в сказании о сегодняшнем дне.
Воин пожал плечами.
— Йормунгндр, — представился он. — По прозванию Змей-с-Двумя-Мечами. Неужели ты не слышал о прославленном воине Два Меча, скальд? Это меня оскорбляет.
— Конечно слышал, — поспешно солгал Хавсер. — Но близость смерти меня настолько потрясла, что я не сразу разглядел характерные знаки на твоей маске.
Йормунгндр Два Меча кивнул, как будто удовлетворенный его объяснением.
— Следуй за мной, — сказал он.
Свессл пробил дверь одного из ближайших сооружений, которые Хавсер считал особняками.
За небольшим домиком привратника оказался внутренний дворик. Между грудами обломков он впервые увидел убитых противников — «худяков», защитников и еще каких-то более мелких, незнакомых ему существ. Лужи фиолетовой крови обитателей Безмолвия успели подернуться налетом желтоватой пыли.
Волки уже ворвались в холл и разбежались в разные стороны. Со всех сторон виднелись крытые галереи и переходы. Хавсер никак не мог решить, куда ему идти. Он услышал вражескую стрельбу, а потом в ответ загремел болтер. Сначала один, потом по той же цели стали стрелять и другие болтеры, а между выстрелами, словно неприятный привкус, слышался скрежет металла.
Он различал и другие, более глубокие и масштабные звуки. Гулкое уханье разрушающегося города, скрежет и скрип зданий, медленно клонившихся к своей неминуемой гибели на дне впадины.
Хавсер обнаружил, что расхаживает по дому, пересекая внутренний дворик и заглядывая в крытые галереи. Казалось, развернувшееся вокруг побоище его совсем не касается. В пыльном воздухе частыми звездами пролетали искры. Из сумрака крытой галереи он вернулся в ярко освещенный двор, и пламя пожарища протянуло его длинную и тонкую тень по плиткам мощеного пола.
Он стал разглядывать свою тень — тощую, длинноногую и подвижную в свете пляшущих языков пламени. Шкура, отданная ему Битуром Беркау сразу после пробуждения, по-прежнему висела у него на плечах. Он носил ее не снимая. Серый волчий мех заставлял его тень сгибать шею и сутулиться.
Внутри здания почти все было разрушено. С потолка и стен облетела гладкая плитка, и под ней открылся странный органический слой с загадочными устройствами. Назначение этого слоя ему было непонятно. Таинственные приспособления напоминали одновременно и электрические схемы, и органические клапаны, силовые кабели и переплетение кровеносных сосудов. Из сломанных болтающихся трубок вылетал дым с огнем. Из порванных сосудов сочилась какая-то жидкость.
Он огляделся по сторонам. Посмотрел наверх. Над ним поднимался исковерканный город, словно пытаясь вырваться из ледяной могилы. Огни выстрелов яркой сеткой пронизывали задымленный воздух. Тяжелые орудия штурмовых кораблей, летящих на бреющем полете, протягивали свои смертоносные лучи поперек темной впадины на несколько километров. Там, где они попадали в цель, городские сооружения исчезали в стене огня, выбрасывая яркие протуберанцы горящего газа, словно маленькие солнца. Артиллерийские установки бомбардировщиков, слишком темных, чтобы выделяться на фоне дыма, выплевывали ракетные залпы, заметные только по струям отработанного газа. Слева от Хавсера на уровне крыши два далеких титана класса «Владыка войны» возглавили атаку армии на ворота бастиона, расположенные под пролетом внутреннего моста башни. Вокруг их несгибаемых фигур светились облака крошечных взрывов снарядов. Издали их можно было принять за рой светлячков.
Он снова прислушался к гулкому грохоту города. Как будто в центре планеты бьет колокол.
Его внимание привлек более резкий звук. И сразу раздался взрыв. Прямо у него над головой эскадрилья тяжелых транспортов пыталась высадить отряды Аутремаров на верхние платформы, которые нависали над впадиной, словно театральные балконы. Один из кораблей был подбит выстрелами с земли. Он взорвался клубком желтоватого огня и осыпался градом обломков. Соседние корабли попытались уклониться от взрыва. Один подрезал другого, и обоим пришлось набирать высоту, разогнав двигатели на полную мощность. Третьему кораблю обломок взорванного транспорта угодил в борт. Он вздрогнул от смертельного ранения, правые двигатели задымились. Экипаж пытался поднять носовую часть и приблизиться к платформе, чтобы сбросить трап и дать солдатам возможность высадиться.
Но вместо этого корабль врезался в платформу. Скользящий удар разорвал корпус снизу, словно консервную банку. Как только корабль начал разрушаться, страшным фейерверком взорвались один за другим все четыре двигателя, и стали вываливаться тела.
Беспомощно барахтающиеся, оглушенные Аутремары посыпались на крышу особняка. Некоторые к этому моменту были уже мертвы. Другие еще кричали на лету. Они падали на крыши, террасы, навесы над галереями и плитки двора. Тела отскакивали от накренившихся стен и еще несколько раз подпрыгивали от удара об землю и только тогда замирали окончательно. Сверху на них сыпались горящие обломки. Несколько тел еще горели, другие были страшно искалечены. Кровь при ударе разбрызгивалась на пять-шесть метров. Некоторые сохранились неповрежденными, как будто уснули.
Хавсер, завороженный градом падающих тел, не сразу осознал, что одно из них может его убить. Хлопок слева заставил его вздрогнуть. Тело упало на плитки совсем рядом, со звуком, похожим на треск бьющихся яиц и сочный щелчок сломавшегося стебля. Он посмотрел на труп, застывший в неестественной позе, как ему предстояло лежать до конца вечности.
Еще одно тело упало в нескольких метрах справа и взорвалось, словно пакет с кровью. Хавсер попятился. Посмотрев вверх, он заметил, что точно на него летит вращающийся горящий обломок корабля.
Он побежал. Обломок рухнул в тот момент, когда Хавсер успел укрыться под навесом галереи. А затем на полукруглую крышу над ним упало еще одно тело. Оранжевые плиты треснули, и на пол потекли струйки крови. Он снова побежал, надеясь отыскать более надежное укрытие в глубине здания.
Прятался он недолго. Ужасный град тел быстро прекратился, и он выглянул из полутемного перехода.
На него бросился суперзащитник Безмолвия. Громадное существо с двумя головами и тремя сохранившимися руками. Четвертая конечность была отрезана чем-то вроде лазерного луча. Голографические маски обоих лиц выражали яростное безумие. В верхних руках он держал пару изогнутых клинков вроде тулваров. Суперзащитник замахнулся.
Хавсер и сам не понял, как ему удалось избежать удара. Он отпрыгнул в сторону и довольно неуклюже приземлился на плиточный пол в нескольких метрах от входа в галерею. Суперзащитник бросился за ним, поочередно рассекая перед собой воздух саблями. Кончик одного из тулваров, задев плитку, высек искры. Вытянув третью руку, монстр попытался схватить Хавсера и разрезать на кусочки.
Он снова уклонился, на этот раз уже лучше понимая, что происходит, какой сверхъестественной реакцией обладает и насколько глубоко таятся в нем новые инстинкты. Волчьи жрецы, ткущие гены и творящие плоть Влка Фенрика, не только излечили его раны и освободили от тяжести прожитых лет. Они дали ему намного больше, чем специфическое зрение Волка.
Они наградили его скоростью, мышечной силой, крепостью костей. Без всякого воинского обучения он смог справиться с превосходящими его по численности недовольными солдатами из G9K.
Тем не менее суперзащитник Оламского Безмолвия, накачанный боевыми стимуляторами, способен убить его безо всякого труда.
Он пригнулся от смертельного бокового выпада, а затем перекатился по земле, уворачиваясь от летевшего сверху клинка. Суперзащитник не отставал от него и продолжал размахивать саблями. Хавсер поскользнулся в луже крови Аутремаров и потерял равновесие.
Длинный Клык обрушился на суперзащитника сзади. Жрец появился внезапно, словно призрак. В его движениях не было никакого намека на дряхлость, никаких признаков старости. Глаза яростно сверкали, длинные седые волосы развевались летящей гривой. Этому человеку не надо было опираться на чью-то руку, чтобы подняться с коленей.
Длинный Клык ловко, как опытный борец, обхватил суперзащитника сзади обеими руками. Не отпуская его конечностей, так что тот не мог нанести удар клинками, жрец оттащил его от Хавсера и, скрипя зубами от напряжения, швырнул вперед, добавив сильный пинок. Этот маневр обеспечил ему безопасную дистанцию, чтобы вытащить огромный широкий меч, висевший на спине в плетеных ножнах. Его оружие было двуручным, а украшенное рунами лезвие переливалось морозным блеском. Как только клинок покинул ножны, раздался тихий странный мелодичный стон, какой могли бы издавать вигхты или другие лишенные души существа. По острому лезвию с шипением и треском пробежали искры.
Суперзащитник развернулся, намереваясь взглянуть на неожиданного противника, прервавшего его атаку, и убить его. Ослепительный ледяной блеск клинка, который напевал погребальную песнь, его ничуть не смутил. Он рванулся вперед, подняв тулвары в верхней паре рук и осыпая противника ударами с обеих сторон. Длинный Клык заворчал и выставил вперед широкое лезвие меча и левое предплечье, надежно защищенное броней. Суперзащитник обладал мощью забивающего сваи пресса. Хавсер заметил, что под его натиском жрецу пришлось отставить одну ногу назад, чтобы сохранить равновесие.
Длинный Клык коротко рыкнул и, развернувшись всем корпусом, нанес ответный удар. Клинок отсек третью руку суперзащитника Безмолвия. Противник отшатнулся назад, но он не чувствовал боли. Огромный монстр снова бросился на жреца и обрушил мощный удар тулвара сверху вниз. Этот выпад не прошел без последствий. Гибридный сплав одной из сабель оказался крепче искусно украшенной брони рунного жреца и рассек наруч. Кожаные ремешки полопались, и на плитки дворика посыпались кристаллы, безоары, морские раковины и перламутровые бусины. С края длинной перчатки потекла кровь.
Длинный Клык издал утробный рев, от которого у Хавсера сжались все внутренности. Он бросился на суперзащитника со своим леденящим клинком и стал теснить его назад по залитому заревом пожара двору. Последний в серии удар оставил на бочкообразной груди чудовища глубокую трещину.
В этот момент во дворик ворвались еще двое суперзащитников. Первый, вооруженный ускорительным молотом, сразу же бросился на помощь своему сородичу, сражающемуся с Длинным Клыком. Второй, на голографической маске которого выражение любопытства сменилось нескрываемой ненавистью, повернулся к Хавсеру.
Хеорот Длинный Клык не собирался нарушать данное скальду слово. Он сказал Хавсеру, что тот может ходить где угодно под защитой Тра, и был намерен выполнить это обязательство или расстаться с жизнью. Долгая и секретная работа генных инженеров Имперской Терры достигла своего апогея при создании таких сверхсуществ, как рунный жрец. Он прыгнул, в полной мере пользуясь всей своей силой и ловкостью; прыгнул не как человек, преодолевающий препятствие, а как зверь, набрасывающийся на добычу. Он оставил своих противников в некотором изумлении: они на мгновение лишились врага.
Длинный Клык приземлился за спиной суперзащитника, который решил заняться Хавсером, и во второй раз за последние полторы минуты спас ему жизнь. Покрытое морозным сиянием лезвие со свистом рассекло воздух над седоволосой головой Длинного Клыка, а потом обрушилось сокрушительным ударом, который рассек корпус суперзащитника надвое. Разделенные половинки брызнули фиолетовой жидкостью и повалились в разные стороны.
Блестящие фиолетовые брызги попали на белую бороду и волосы Длинного Клыка. Золотистые глаза с черными точками-зрачками устало взглянули на Хавсера. Он знал, что произойдет дальше.
— Спрячься, — сказал жрец.
Внезапный толчок швырнул Хавсера в сторону. Удар был похож на звуковую волну. Хеорот Длинный Клык и вовсе пропал из поля зрения.
Ошеломленный ударом, Хавсер перевернулся. У него кружилась голова, дыхательная маска треснула, нос был забит кровью из лопнувших от высокого давления сосудов. Ускорительный молот суперзащитника врезался в бок рунного жреца и швырнул его через весь двор. Длинный Клык ударился о стену, расколов плитки, и упал.
Оба суперзащитника поспешно бросились к нему, чтобы прикончить, не дав подняться. С губ Длинного Клыка, из поясного и бедренного сочленения расписанных рунами доспехов текла кровь. Жрец поднял руку навстречу приближающимся монстрам Безмолвия, словно мог остановить их одной только силой воли, словно в таком плачевном состоянии собирался прибегнуть к магии. На мгновение Хавсер почти поверил в его силы. Он ждал, что в ответ на призыв Длинного Клыка появятся вигхты или разразится снежная буря.
Но ничего не произошло. Ни магии, ни снежной бури, ни злорадно завывающих вигхтов из Подвселенной.
Хавсер схватил забрызганную кровью лазерную винтовку Аутремара, сдернув ремень со сломанной руки ее прежнего владельца. Несмотря на то что оружие упало с огромной высоты, его механизм не пострадал. Хавсер открыл стрельбу по спинам обоих суперзащитников. Лучи били по плечам, царапая пластиковое покрытие брони и оставляя небольшие вмятины и пробоины. Суперзащитнику с молотом он даже умудрился попасть в голову, отчего тот слегка дернулся.
Оба монстра остановились и обернулись. От незначительных царапин на их броне поднимались струйки дыма.
— Тра! Тра! На помощь! Сюда! — завопил Хавсер на вургене.
Он снова начал стрелять, пока не выпустил в суперзащитников всю обойму. Они двинулись к нему, и шаги их становились все быстрее, пока монстры не перешли на бег. Молот и оба тулвара поднялись, готовые нанести удары. Хавсер, не переставая кричать, попятился.
Во двор ворвался Йормунгндр Два Меча. Он пробрался по крыше одной из галерей, где, словно осенние листья, были разбросаны тела погибших Аутремаров. Верный своему прозвищу, он в каждой руке держал по силовому мечу, лезвия которых были короче и шире, чем шипящий, леденящий клинок Длинного Клыка.
С оглушительным ревом он спрыгнул на плиточный пол двора перед суперзащитниками Безмолвия. Звук удара был похож на грохот падающей наковальни, и плитки под его ботинками раскололись. Яростными ударами он отразил мгновенную атаку: правый меч отбил выпад кривых сабель, а левый блокировал летящий молот.
Суперзащитник с саблями без колебаний продолжил схватку. Два Меча еще быстрее замахал правым клинком, не давая шанса вражескому оружию пройти сквозь его защиту. Левая рука снова отбила удар ускорительного молота второго суперзащитника.
В бою с Длинным Клыком одна из сабель лишилась части своего лезвия, и суперзащитник воспользовался преимуществом разной длины клинков. Левая рука Йормунгндра была занята вторым противником, и отбивать выпады сразу двух сабель становилось все труднее, так что он перехватывал оружие противника у самой рукояти. Сломанный тулвар, в отличие от изогнутого клинка своего собрата, дважды преодолевал защиту Двух Мечей. Уже через несколько секунд после начала схватки на правой руке Волка появилась глубокая рана.
Эту проблему он решил самым кардинальным способом. Уклонившись от мощного, но растянутого выпада ускорительного молота, Два Меча ударил суперзащитника с тулварами ногой по левому колену. Массивный пласталевый ботинок заставил противника покачнуться, и Два Меча тотчас погрузил один из своих клинков ему в лицо.
Суперзащитник, рассыпая искры из поврежденной голографической маски, отскочил назад. Из-под маски на грудь хлынула фиолетовая жидкость.
Йормунгндр не стал медлить, чтобы насладиться своим успехом. Ему снова пришлось пригнуться, чтобы избежать удара молотом. Страшное оружие просвистело на волосок от его головы. Державший его суперзащитник вложил в удар столько силы, что молот описал почти полную окружность и, не попав в противника, с громким лязгом врезался в плиты двора. На поверхности образовалась дыра и сетка трещин, словно от пули в стекле или от брошенного камня на глади воды.
Два Меча замахнулся левым клинком, но суперзащитник отразил удар длинной рукояткой молота, подняв ее перед собой на уровень лица, словно жезл, а затем стремительно повернул молот, готовясь к следующему выпаду. Йормунгндр успел поднять свои мечи и поймать молот у самого основания в перекрестье клинков, но даже при этом могучий удар заставил его опуститься на одно колено.
Два Меча, напрягая все свои силы, продолжал удерживать молот. Суперзащитник с тулварами стал постепенно приходить в себя, поскольку все основные функции взяла на себя вторая голова. Он попытался подойти к Йормунгндру сбоку и атаковать, пока оба меча Волка были заняты.
С яростным ревом Два Меча свел клинки вместе, и лезвия врезались в рукоять, словно ножницы. Он не смог полностью отсечь молот, но рукоять в этом месте погнулась и покорежилась. Оружие Астартес повредило не только металлический кожух, но и сердцевину.
Он вскочил во весь рост и стремглав бросился на суперзащитника, нанося ему колющие удары попеременно то левым, то правым клинком. Йормунгндр заставил врага отступать шаг за шагом, пронзил его насквозь три или четыре раза, и в конце концов тот оставался на ногах только потому, что повис на мечах.
Два Меча стряхнул мертвого врага. Второй суперзащитник уже бросился в атаку. Йормунгндр резко развернулся навстречу двум тулварам; не останавливаясь, нанес такой мощный удар, что суперзащитник отлетел в сторону и упал лицом вниз. Он попытался подняться, но Два Меча подбежал, придавил его коленом и пронзил клинком, пригвоздив к земле.
Из-под поверженного врага потекла фиолетовая кровь.
Хавсер бросился на другой конец двора к лежащему Длинному Клыку. Два Меча, выдернув оружие из тела врага, поспешил следом за ним. Ускоренный метаболизм Астартес уже сделал свое дело, и его раны перестали кровоточить.
Но раны Хеорота Длинного Клыка не затянулись. Жрец сумел сесть, опираясь спиной на стену и вытянув перед собой ноги, но дыхание давалось ему с трудом. Из прорех в его доспехах обильно сочилась кровь.
— Подходящий денек, чтобы посидеть на заднице, — заметил Йормунгндр Два Меча.
— Мне нравится здешний климат, — ответил Длинный Клык.
— Ладно, а мы пока займемся работой.
Некоторое время Два Меча молчал, глядя на старого рунного жреца.
— Я пришлю к тебе Найота Плетущего Нити, когда его найду.
— В этом нет необходимости.
— Я не позволю тебе уйти без почестей, — возразил Два Меча. Едва заметная дрожь в его голосе поразила Хавсера. — Когда я найду Найота Плетущего Нити…
— Нет, — настойчиво произнес Длинный Клык. — Как бы ты ни хотел от меня избавиться, я никуда не собираюсь. Мне просто надо немного отдохнуть. Понаслаждаться чудесной погодой.
Хавсер перевел взгляд на Два Меча и увидел, что из-под его маски в широкой улыбке блеснули зубы.
— Я понял свою ошибку и постараюсь ее исправить, — сказал он.
— Вот и хорошо. А теперь иди и убей еще кого-нибудь. Скальд может остаться здесь и составить мне компанию.
Два Меча посмотрел на Хавсера:
— Развлеки его.
— Что? — удивился Хавсер.
— Я сказал, развлеки его, — повторил Два Меча. — Ты же скальд Тра. Действуй. Отвлеки его мысли от того, что грядет.
— Как? — переспросил Хавсер. — Что грядет?
Два Меча раздраженно фыркнул:
— А как ты думаешь?
Огромный Волк проворно опустился на колени и наклонил голову перед Длинным Клыком.
— До следующей зимы, — произнес он.
Длинный Клык кивнул в ответ. Они свели сжатые кулаки, а потом Два Меча поднялся и не оглядываясь пошел прочь. Его массивные пласталевые ботинки захрустели по рассыпанному гравию. К тому времени, когда он пересек двор, воин уже перешел на бег.
Хавсер повернулся к Длинному Клыку.
— Я понимаю, что это неделикатный вопрос, но скажи, что грядет? — спросил он.
Длинный Клык усмехнулся и покачал головой.
— Ты умираешь?
— Возможно. Тебе не понять анатомию Астартес. Мы способны перенести огромные повреждения. Но иногда этот процесс заставляет терпеть жуткую боль, и нет никакой уверенности, что ты выживешь.
— Что я должен сделать?
— Займись своим делом, — ответил жрец.

Он сел рядом с рунным жрецом.
Кожа Длинного Клыка стала еще более прозрачной. На ней виднелись брызги крови — фиолетовой и красной, крови человеческой и крови врагов. Некоторые пятна уже подсохли и начинали осыпаться.
Он все еще тяжело дышал. Скорее всего, сильно повреждены легкие. Каждый выдох сопровождался облачком розоватого пара.
— Значит… я должен тебя развлечь? — уточнил Хавсер. — Ты хочешь услышать сказание?
— Почему бы и нет?
— Ты мог бы рассказать что-нибудь свое, — сказал Хавсер. — Возможно, сказать мне что-то очень важное. На всякий случай.
— Так ты хочешь стать моим исповедником, верно? — спросил Длинный Клык.
— Я не это имел в виду. Эска Разбитая Губа говорил, что Стае нравятся сказания, которые их пугают.
— Это верно.
— А что пугает тебя?
— Ты хочешь узнать?
— Да, я хотел бы узнать.
— Больше всего нас пугают те вещи, — сказал Хеорот Длинный Клык, — которые даже мы не в состоянии уничтожить.

Глава 8
ЗИМНИЙ СОН ДЛИННОГО КЛЫКА

— Мы преданные Всеотцу убийцы, — сказал рунный жрец.
— Вы солдаты, — поправил его Хавсер. — Вы Астартес. Вы лучшие воины, которыми когда-либо располагала Терра. Все  Астартес — убийцы.
Длинный Клык закашлялся. Вылетавший из его рта кровавый туман начал оседать вокруг губ. Он уже пропитал бороду и стал стекать на белоснежную шкуру.
— Это слишком упрощенная точка зрения, — сказал он. — Я тебе об этом уже говорил. И о роли каждого сына-примарха. О роли каждого легиона. Есть защитники и избранники, есть штурмовики и преторианцы… У каждого из нас есть свои обязанности. Шестой легион — это палачи. Мы — крайняя мера. Когда все остальные терпят неудачу, именно от нас ожидают невозможного.
— Разве это не относится ко всем легионам?
— Ты все еще не понял, скальд. Я говорю о разных пределах. Есть границы, которые другие легионы не могут переступить. Есть границы чести, преданности и достоинства. Есть деяния столь жестокие и безжалостные, что совершить их могут только Влка Фенрика. Для этого мы и созданы. Без сомнений и чувств, без колебаний и капризов. Мы гордимся тем, что мы единственные среди Астартес, кто никогда, ни при каких обстоятельствах не откажется нанести удар по приказу Всеотца, какой бы ни была указанная цель и причина для ее поражения.
— И поэтому Шестой легион считают таким жестоким, — сказал Хавсер.
— Это не главное. Это лишь следствие нашей беспощадности. Мы не кровожадные дикари. Но выполнение заданий, неприемлемых для остальных легионов, на протяжении двух последних столетий создало нам такую репутацию. Другие легионы считают нас безудержными и неуправляемыми псами, а истина в том, что мы подверглись самой жестокой дрессировке.
Длинный Клык хотел сказать что-то еще, но по его телу прошла дрожь, и он на мгновение прикрыл глаза.
— Боль? — спросил Хавсер.
— Ничего. — Длинный Клык пренебрежительно махнул правой рукой. — Пройдет.
Он вытер кровь с губ.
— Мы преданные Всеотцу убийцы, — повторил он. — И запугивать других для нас дело чести. Этим и объясняется отношение к нам как к безумцам. Мы не признаем страха. Ему не место в нашей жизни. На поле сражения мы выходим без страха. Он не может нами управлять. Он не может сковывать нам руки. Мы изгоняем его из своих сердец и мыслей.
— Значит, истории? — спросил Хавсер.
— Вспомни, насколько сурова наша жизнь, — сказал Длинный Клык. — Беспощадные условия на Фенрисе и нескончаемые битвы против врагов человечества. В чем нам искать отдых от всего этого? Не в изысканных же развлечениях смертных. Не в вине, женщинах или пирах.
— А в чем же?
— В том, в чем мы себе отказываем.
— В страхе.
Длинный Клык усмехнулся, хотя его усмешка была окрашена кровью.
— Вот теперь ты понял. В Этте, у очага, под сказания скальда. Только там и тогда мы позволяем страху вернуться. И то если только сказание хорошее.
— Вы позволяете себе испытывать страх и в этом находите отдушину?
Длинный Клык кивнул.
— Каким же должно быть такое сказание? О войне? Или об охоте на морского змея…
— Нет-нет, — остановил его Длинный Клык. — Этих существ мы можем  убить, даже если добиваемся успеха не каждый раз. В этом нет страха. Скальд должен составить сказание о том, чего мы не в состоянии  одолеть. Я говорил тебе именно об этом. О чем-то, что устоит против наших клинков и болтеров. О чем-то, что не умрет, даже если очень постараться. О том, чья нить не рвется.
— Вечное зло.
— Вечное зло, — согласился жрец.
Он посмотрел на Хавсера и снова закашлялся, сплевывая кровь.
— Сказание должно быть хорошим, — напомнил жрец.
— Я родился на Терре, — начал Хавсер.
— Как и я, — горделиво добавил Длинный Клык.
— Как и ты, — кивнул Хавсер и снова начал свою историю. — Я родился на Терре. Во времена Первой Эры ее еще называли Старой Землей. Большую часть своей жизни я работал хранителем для Объединительного Совета. В возрасте около тридцати лет мне довелось работать в старой Франкии, в центре большого городского комплекса, называемого Лютецией. К тому времени от него остались лишь руины да нищенские трущобы. Я работал с другом. Скорее, с коллегой по имени Навид Мурза. Теперь он мертв, он погиб в Осетии, спустя десять лет. По правде говоря, он не был мне другом. Мы были соперниками. Он был квалифицированным ученым и очень способным, но к тому же еще и безжалостным человеком. Он использовал людей. Его не волновало, через кого придется перешагнуть на пути к цели. В силу некоторых обстоятельств нам пришлось работать вместе. Он всегда тревожил меня. Он частенько заходил слишком далеко.
— Продолжай, — сказал Длинный Клык. — Опиши этого Мурзу, чтобы я смог его увидеть.
Играл клавир. Это была запись, один из высококачественных аудиофайлов, которые Силия заставляла слушать всех обитателей пансионата. Хавсер не сомневался, что включил его Мурза. И Хавсер не сомневался, что Мурза спит с Силией. Она роскошная темнокожая женщина с пышной копной каштановых волос. В первые дни их пребывания в Лютеции она вроде бы проявила интерес к Хавсеру, но Мурза пустил в ход свое обаяние, и положение изменилось.
Если Мурза включил музыку, значит, он вернулся в пансионат раньше Хавсера. Они разделились во время стремительного бегства. Хавсер вошел через боковую дверь, отперев ее генным ключом, и убедился, что створки за ним закрылись. В банде рабочих, пытавшихся загнать их в ловушку на раскопках собора, знали об их местонахождении. Кто-то из них даже приходил в пансионат, чтобы обсудить детали договора с хранителями Консерватория.
Дрожащими руками Хавсер стащил с себя куртку. Их чуть не избили. Им угрожали и едва не напали, и потому пришлось спасаться бегством. Адреналин все еще бушевал в крови, но не это расстроило Хавсера.
За окном темнело. Он включил несколько светящихся сфер. Вся их команда разбежалась по переулкам. Спустя какое-то время, если им повезет, все по одному вернутся в пансионат.
Чтобы успокоиться, Хавсер налил себе амасека. Его любимой бутылки десятилетней выдержки на подносе не оказалось, и пришлось довольствоваться напитком попроще. Графин в его непослушных пальцах звякнул о стакан.
— Навид? — позвал он. — Навид?
Никакого ответа, кроме пения клавира, старинной пасторальной пьесы.
— Мурза! — крикнул он. — Отзовись!
Он налил еще немного амасека и направился на спальный уровень.
Пансионат представлял собой крепкий особняк в охраняемом квартале Боборг, расположенном неподалеку от главной улицы Санантвун. Это был один из нескольких безопасных домов, предлагаемых крупной торговой фирмой «Уропан» для размещения различных делегаций, и Консерваторий снял его на три месяца. Дом был полностью меблирован, со штатом сервиторов, и служил надежным убежищем, насколько это вообще возможно в Лютеции. Город давно начал разваливаться, стал грязным и прокопченным и, хотя он мог гордиться своей историей, постепенно превращался в трущобы. Хавсер, с уважением относясь к его прошлому, не мог понять, почему кто-то еще продолжает оставаться здесь по собственной воле. Для богачей и аристократов, еще обитавших в этом комплексе, были построены многочисленные анклавы, но Атлантические платформы предлагали более высокий уровень жизни, а на суперорбитальных спутниках жить было гораздо безопаснее.
На площадке между этажами имелось высокое и узкое окно, позволяющее взглянуть на город поверх стены квартала. Уже почти совсем стемнело, и черные скаты крыш напоминали чешуйчатый выступ на спине змеи. Самым большим выступом этой зазубренной линии, словно обломок клыка, торчал силуэт собора. Закатившееся солнце оставило позади него на западном небосклоне розовые отблески. Остальное освещение, неестественно яркое и казавшееся нереальным, падало на город от двигавшейся в северо-западном направлении станции. Хавсер не знал наверняка, какую из них он видел именно сейчас, но, судя по времени суток и направлению движения к побережью, это была «Лемурия».
Хавсер отпил из стакана и взглянул наверх.
— Мурза?
Он продолжал подниматься. Музыка стала громче. Хавсер заметил, что в пансионате очень тепло. Но вряд ли это можно приписать воздействию выпитого амасека. Кто-то включил систему отопления на полную мощность.
— Мурза, где ты?
Спальни в большинстве своем стояли темными. Свет лампы и музыка шли из комнаты, выбранной Мурзой при заселении группы.
— Навид?
Он прошел дальше. Все комнаты не отличались большими размерами, а спальня Мурзы из-за жары показалась ему чрезвычайно душной. Кроме того, она была изрядно захламлена сумками со снаряжением, разбросанной одеждой, книгами и информационными планшетами. Музыка доносилась из небольшого устройства рядом с кроватью. Среди всего прочего на полу Хавсер заметил предметы женского туалета и чемодан, явно не принадлежащий Мурзе. Похоже, что Силия перебралась к своему возлюбленному и оставила у него свои вещи.
Мурза бросил Силию добираться по улицам трущоб после наступления комендантского часа в одиночестве, но это было вполне в его духе.
Хавсер сделал еще глоток, стараясь усмирить свой гнев. Мурза навлек опасность на всех, и это был уже не первый подобный случай. И даже не самое худшее. Самое худшее еще предстояло пережить, и хоть Хавсеру не хотелось об этом думать, он понимал, что разбираться придется ему.
В спальне было не просто жарко. Здесь было душно. И влажно.
Хавсер распахнул дверь в ванную комнату.
Голый Мурза, поджав колени к подбородку и обхватив лодыжки руками, сидел на полу крошечной душевой кабины. Вода, горячая вода с журчанием стекала на него из старого пластекового бака. Мурза выглядел опустошенным и несчастным, темные волосы прилипли к голове и шее. В одной руке он держал горлышко бутылки с амасеком десятилетней выдержки.
— Навид? Что ты делаешь?
Мурза не отвечал.
— Навид!
Хавсер застучал костяшками пальцев по прозрачной стенке кабины. Мурза медленно поднял голову и, казалось, не сразу его узнал.
— Что ты делаешь? — повторил Хавсер.
— Я замерз, — ответил Мурза.
Говорил он неразборчиво и так тихо, что голос едва пробивался сквозь шум падавшей воды.
— Ты замерз?
— Я вернулся, и мне надо было согреться. Кас, ты когда-нибудь чувствовал такой холод?
— Навид, что произошло? Это же катастрофа!
— Я знаю, знаю.
— Навид, вылезай из душа и давай поговорим.
— Мне холодно.
— Вылезай сейчас же из этого проклятого душа! Выходи и расскажи мне, о чем ты думал, когда договаривался о сделке.
Мурза поднял голову и моргнул.
— Остальные вернулись?
— Еще нет.
— А Силия?
— Никто еще не вернулся.
— С ними ведь будет все хорошо, правда? — спросил Мурза.
Язык у него опять заплетался.
— Только не благодаря тебе, — бросил Хавсер.
Заметив страдальческий взгляд Мурзы, он немного смягчился.
— Все будет хорошо, я уверен. Мы всё спланировали заранее. Все знают, что делать в непредвиденных обстоятельствах. В конце концов, они же не дураки.
Мурза кивнул.
— Вот только насчет тебя я не уверен, — добавил Хавсер.
Мурза поморщился и поднес ко рту горлышко бутылки. В ней осталось уже не больше половины. Он сделал большой глоток, а потом прополоскал рот, словно это был лечебный отвар.
Он сплюнул жидкость на пол, и на хромированном стоке Хавсер заметил кровь.
— Навид, что ты сделал? — спросил он. — Что ты сделал с тем человеком? Как ты этому научился?
— Не спрашивай меня, пожалуйста, — пробормотал Мурза.
— Что ты сделал?
— Я спас тебе жизнь! Я спас тебе жизнь, разве не так?
— Я не уверен, Навид.
Мурза поднял голову:
— Я не должен был этого делать. Но я спас тебе жизнь.
Он опять сплюнул, и вода унесла еще немного крови.
— Вылезай отсюда, — сказал Хавсер. — Ты должен мне все объяснить.
— Я не хочу.
— Это плохой знак. Вылезай из кабинки. Я вернусь через десять минут. И к тому времени ты должен быть готов все мне объяснить. А потом я решу, что сказать остальным.
— Кас, никто не должен знать о…
— Вылезай, и тогда мы сможем все обсудить.
Хавсер спустился в гостиную, наполнил свой стакан и сел в кресло, пытаясь собраться с мыслями. Так он просидел минут пять, а потом вернулись остальные члены группы. Сначала Полк и Лешер, потом близнецы из Эдессы, потом Зириан и его бледный заплаканный ассистент Марис. Последней, когда Хавсер уже начал беспокоиться, пришла Силия в сопровождении Тамера.
— Все уже вернулись? — спросила она, стараясь говорить уверенным тоном, но не в силах скрыть своей усталости и замешательства.
Кое-кто из пришедших сразу поднялся наверх, чтобы помыться и переодеться.
— Да, — ответил Хавсер.
— И Навид тоже? — уточнила она.
— Да.
— Подлец, — пробормотал Тамер.
— Я должен с ним поговорить, — сказал Хавсер. — А пока, прошу вас, не вмешивайтесь.
— Ладно, — с сомнением протянул Тамер.
Хавсер поручил Полку и близнецам приготовить какой-нибудь ужин для всей команды, а Лешера и Зириана, чтобы не тратить время зря, попросил набросать примерный план будущих работ. Он понимал, что все это впустую, но занятие хотя бы отвлечет их от сегодняшнего происшествия. У него самого перед глазами все время был пистолет. Хавсер видел черное отверстие направленного на него дула.
Он снова поднялся наверх. Душ у Мурзы уже был выключен, а сам он в нижней рубашке и камуфляжных штанах сидел на краю кровати. Он даже не вытерся, и с волос капала вода. Амасек он налил в фарфоровую чашку и, держа ее обеими руками, понемногу прихлебывал напиток. Бутылка стояла у его ног на полу.
— Не надо было в это ввязываться, — сразу перешел к делу Хавсер.
— Не надо, — согласился Мурза, не поднимая взгляда.
— Идея была твоя, и она не принесла ничего хорошего.
— Согласен.
— Ты уверял, что все разведал и нам ничего не грозит. Я не должен был тебя слушать. Надо было самому позаботиться о безопасности, предусмотреть план отступления, возможно, взять какой-нибудь транспорт.
Мурза посмотрел на него:
— Да. Но ты этого не сделал, а не сделал потому, что решил довериться мне.
— Навид, почему ты так поступил?
Мурза пожал плечами. Он засунул в рот палец и потрогал что-то внутри, словно проверял, на месте ли зубы. Потом поморщился.
— Ты поддался жадности? — спросил Хавсер.
— Жадности?
— Навид, я могу это понять. Мы с тобой очень похожи. Нами движет одна и та же страсть — отыскать и сохранить эти вещи, вернуть утраченные сокровища нашей расы. Это достойная, очень достойная цель, но она может стать еще и навязчивой идеей. Я это знаю. А мы с тобой очень похожи, как бы мы оба это ни отрицали.
Мурза удивленно приподнял брови, но возражать не стал.
— Ты порой заходишь слишком далеко, — продолжал Хавсер. — Знаю, я и сам через это прошел. Оказывал излишнее давление, давал взятки, совался, куда не следовало, подделывал кое-какие бумаги.
Мурза фыркнул. Похоже, его это насмешило.
Хавсер присел на край кровати рядом с ним.
— Но ты зашел намного дальше, чем я, Навид.
— Прости.
— Похоже, тебя совершенно не волнует, что кто-то может пострадать. Как будто ты готов пожертвовать кем угодно, лишь бы добиться того, чего тебе хочется.
— Прости, Кас.
— Это страсть, хотя и на совершенно ином уровне. Недостойное чувство, эгоистичное.
Мурза уставился в пол.
— Я прав? — спросил Хавсер. — Это действительно эгоизм,  как ты считаешь?
— Да. Да, думаю, это верно.
— Ну, хорошо.
Хавсер поднял стоявшую у ног Мурзы бутылку и наполнил свой стакан. Потом протянул руку и плеснул немного амасека в фарфоровую чашку Мурзы.
— Послушай, Навид, — снова заговорил он, — сегодня ты всех нас мог втянуть в неприятности, если не хуже. Это полная катастрофа. И подобные случаи были у нас в прошлом. Я не могу допустить, чтобы такое снова повторилось. Мы должны играть по правилам. С этого момента мы больше не станем пренебрегать безопасностью, ладно?
— Да. Согласен, Кас.
— Отлично, давай подведем черту. Закончим этот разговор. Завтра начнем с чистого листа. Но меня беспокоит не только это, и ты понимаешь, о чем я говорю.
Мурза кивнул.
— Сегодня вечером в тени собора ты кое-что совершил. Я не знаю, что это было. Я никогда не видел и не слышал ни о чем подобном. Насколько я помню, ты бросил этому громиле какое-то слово или звук и сбил его с ног.
— Я думаю… — очень тихо произнес Мурза, — я думаю, что на самом деле я его убил, Кас.
— Проклятие, — пробормотал Хавсер. — Навид, я должен знать, как такое могло произойти.
— Нет, не должен, — возразил Мурза. — Не могли бы мы просто оставить эту тему? Если бы я этого не сделал, он мог тебя застрелить.
— Это я понимаю. Я понимаю, что ты сделал это из лучших побуждений. Я признаю, что ты, вероятно, спас мне жизнь, отреагировал на сложившуюся ситуацию. Но я должен знать, как ты это сделал.
— Почему? Было бы гораздо лучше, если бы ты ничего не знал.
— По двум причинам. Если после того, что произошло, мы и дальше будем работать вместе, я должен убедиться, что тебе можно доверять. Я хочу знать, на что ты способен.
— Справедливо, — признал Мурза. — А вторая причина?
— Я тоже жаден.

Хавсер замолчал. На какое-то мгновение ему показалось, что Длинный Клык заснул или того хуже, но жрец открыл глаза.
— Ты остановился, — сказал он, перейдя на ювик. — Продолжай. В этом Мурзе, о котором ты рассказывал, живет зло, а ты обращаешься с ним как с братом.
Прерывистое дыхание Длинного Клыка по-прежнему сопровождалось кровавым туманом. Складка белоснежной шкуры у него под подбородком стала темной и влажной.
Хавсер глубоко вдохнул. В горле пересохло.
Вспышки и грохот постигшего Безмолвие рока разносились по огромному темному пространству вокруг них. Вдали, за высокими облицованными плиткой стенами квартала особняков, апокалипсические вихри метались по дальнему краю впадины, рассыпаясь фонтанами искр, словно захваченный пожаром лес. Где-то поблизости болтеры и плазменные орудия разрывали своими снарядами воздух.
— А что с этим человеком, с Мурзой? — спросил Длинный Клык. — Ты убил его? В нем ведь обитало зло? Ты оборвал его нить?
— Я спас ему жизнь.

— Ты никогда не рассказывал мне о своем детстве, о своей учебе, — заговорил Хавсер.
— И сейчас не собираюсь этого делать, — отрезал Мурза. Потом немного помялся. — Извини. Извини, я не хотел дерзить. Но все так сложно, и рассказ займет массу времени, которого у нас нет. Вот тебе краткая версия. Я получил частное образование. Это был классический курс с уклоном в эзотерику.
— Эзотерика — важная часть классического образования, — заметил Хавсер. — Оккультные науки долгие тысячелетия находились под строжайшим запретом и хранились в тайне.
Мурза усмехнулся:
— Скажи, Кас, чем это, по-твоему, обусловлено?
— Тем, что люди всегда верили в сверхъестественные силы, которые могли бы одарить их могуществом и сделать владыками Вселенной. Люди думали так с тех пор, когда впервые обратили внимание на тени, пляшущие по стенам пещеры.
— Но есть и еще одна причина, не так ли? То есть я хотел сказать, что она должна быть согласно логике.
Хавсер отпил из своего стакана и посмотрел на Мурзу.
— Ты всерьез об этом спрашиваешь?
— А я выгляжу серьезным, Кас?
— У тебя идиотская улыбка.
— Ладно… А то, что я сделал сегодня вечером, это серьезно?
— Ты хочешь сказать, что это было?.. Какой-то… что это? Фокус?
— Ты так думаешь?
— Наверняка какой-то фокус.
— А если нет, Кас? Если это не так, тогда можно понять, почему некоторые разделы знаний так ревностно охраняются. Ты согласен со мной?
Хавсер вскочил с кровати. Он сделал это так резко, что покачнулся, а потом удивился столь сильному воздействию амасека.
— Но это несерьезно, Навид. Не хочешь же ты сказать, что… знаком с магией? Ты в самом деле надеешься, что я поверю, будто ты колдун?
— Нет, конечно.
— Хорошо.
— Но лишь потому, что я недостаточно долго изучал это искусство.
— Что?! — воскликнул Хавсер.
— И слово «колдун» не совсем подходит. Лучше сказать «адепт» или «магус». Ну а я, поскольку узнал очень мало, мог бы называться «аколит» или «ученик».
— Нет, нет и нет. У тебя есть какое-то оружие. Маленькое секретное оружие. Спрятано где-то под манжетой или в кольце. И управляемое пальцем.
Мурза посмотрел в его лицо, потом провел рукой по мокрым волосам, стараясь уложить их назад. В его глазах появился блеск, тот самый чарующий хищный блеск, благодаря которому Навид Мурза частенько добивался своей цели.
— Кас, ты хотел узнать. Ты просил, чтобы я тебе рассказал. Вот я и рассказываю. Ты еще хочешь слушать?
— Да.
Мурза стал одеваться. Хавсер спустился вниз и объявил, что выйдет вместе с Навидом из дома, чтобы «серьезно обсудить его недостатки».
Когда он вышел, Мурза уже ждал его на небольшой проржавевшей посадочной площадке позади пансионата. На улице стало совсем темно и на удивление холодно. Выхлопные газы нефтехимических двигателей транспорта смешивались с запахами кухни из многочисленных забегаловок вдоль Санантвун. За стеной, окружающей Боборг, огни Лютеции казались туманными созвездиями.
Мурза пришел в длинном пальто и с маленьким рюкзачком на плече. Он вызвал скайк, и машина уже стояла на платформе и ревела небольшими, но мощными двигателями. Они поставили охрану в известность о своем вылете и выписали генетические пропуска, чтобы позже вернуться в воздушное пространство пансионата.
— Куда мы направляемся? — спросил Хавсер, протискиваясь под защитный колпак и усаживаясь позади сервитора-пилота.
— Это секрет, — улыбнулся Мурза и застегнул ремень безопасности. — Все это секрет, Кас.
Он нажал кнопку старта, и скайк, взвыв всеми тремя двигателями — двумя под пассажирской кабиной и одним под носовой частью, — поднялся над платформой. На уровне крыш скайк повернул точно на север и стал набирать скорость. На такой высоте дул сильный холодный ветер, а раскинувшаяся внизу Лютеция была скрыта ночной темнотой. Мимо них время от времени проносились огоньки других скайков и спидеров.
— Ты, кажется, нервничаешь? — спросил Хавсер.
— Разве?
— Тебя что-то тревожит?
Мурза рассмеялся.
— Немного, — признался он. — Это великая ночь, Кас. Я долго ее ждал. В самом деле, я хотел рассказать тебе об этом еще много лет назад, при нашей первой встрече. Я думал, что ты поймешь. Я знал, что ты поймешь.
— Но?..
— Ты такой серьезный! Я всегда боялся, что ты отнесешься к этому неодобрительно, что «старший брат» все испортит.
— А я действительно такой?
— Ты и сам это знаешь, — усмехнулся Мурза.
— Выходит, что ты уже давно интересуешься подобными вещами?
— Я был совсем юным, еще не закончил учебу, когда меня ввели в закрытое общество, занимавшееся восстановлением своего господства над силами, которыми человек управлял в древности.
— Какой-то дурацкий школьный клуб?
— Нет, само общество довольно старое. Ему по меньшей мере несколько сотен лет.
— У него имеется название?
— Конечно. Но тебе пока еще рано его знать.
— По своей сути это что-то вроде нашего Консерватория?
— Да, но более специфичное.
— Члены общества интересуются лишь теми знаниями, которые я называю оккультными?
— Да.
— И поэтому ты поступил в Консерваторий, Навид?
— Работа хранителя давала мне доступ ко всем материалам, интересующим общество.
Хавсер рассердился. Пытаясь совладать со своими чувствами, он выглянул из скайка. Суперорбитальная платформа «Лемурия» уже давно ушла за горизонт, и теперь над миром с востока на запад, подобно гигантскому циклону, неслышно скользила тень «Гондваны», а немногим уступающая по величине «Ваалбара» пересекала ее курс с юго-запада на северо-восток.
— Что же получается, Мурза? — заговорил Хавсер спустя некоторое время. — Все эти годы ты передавал сведения этому таинственному обществу? И работа в Консерватории была для тебя всего лишь прикрытием? Ты пользовался средствами Консерватория…
— Ну вот. Видишь? Совсем как старший братец! Послушай меня, Кас. Я никогда не предавал Консерваторий. Я никогда ничего не утаивал, ни одной находки, ни единой книги, ни единой странички, ни пуговицы, ни бусины. Я преданно относился к своей работе. Я никогда не передавал обществу того, что не отдавал Консерваторию.
— Но ты делился сведениями?
— Да. В определенных случаях я делился информацией с обществом. Разве не в этом смысл существования Консерватория?
— Но не таким же нелегальным способом, Навид. В этом вся суть, и ты сам прекрасно понимаешь. Ты придерживаешься закона, но не духа.
— Возможно, это была ошибка, — угрюмо произнес Мурза. — Мы можем дать команду скайку и вернуться.
— Нет, мы зашли слишком далеко, — возразил Хавсер.
— Да, я тоже так думаю.

От следующего приступа боли Длинный Клык резко подался вперед. Хавсер вздрогнул. Он не знал, что ему делать. Вряд ли ему под силу чем-то помочь. Он не мог устроить рунного жреца поудобнее, а кроме того, физически опасался его конвульсий. Астартес в полной боевой броне, даже умирающего, невозможно прижать к груди.
— Я не умираю, — сказал Длинный Клык.
— А я этого и не говорю.
— Я вижу это в твоих глазах, скальд. Я читаю твои мысли.
— Нет.
— Не говори мне «нет». Ты боишься, что я умру. Ты не знаешь, что делать, если это случится. Ты боишься остаться один на один с трупом.
— Нет, ничего подобного.
— Я не умираю. Это просто процесс излечения. Порой он проходит очень болезненно.
Где-то рядом Хавсеру послышался резкий звук. Он посмотрел на Длинного Клыка. Жрец тоже его слышал. Прежде чем рунный жрец смог что-либо сказать или дать какой-то знак, Хавсер приложил палец к губам, призывая к молчанию. Он осторожно поднялся с земли и подобрал ближайшее оружие.
С оружием наготове он медленно обошел весь двор, заглядывая в каждый переход, в каждую галерею. Ничего. Возможно, это был стук свалившегося обломка, ложная тревога.
Хавсер вернулся к Длинному Клыку, сел рядом и вернул оружие.
— Извини, — сказал он жрецу. — Мне необходимо было хоть чем-то вооружиться.
Длинный Клык перевел взгляд на Леденящий Клинок в своей руке, затем снова посмотрел на Хавсера.
— А ты понимаешь, что я убил бы каждого, кто посмел бы взять его без разрешения? — спросил он.
— Но для этого тебе, по крайней мере, пришлось бы встать, — заметил Хавсер.
Длинный Клык рассмеялся, но смех быстро сменился кровавым кашлем.
— Я не помню Терру, — сказал он.
— Что?
— Я ее не помню. Я самый старший из всех и не помню ее. Я был создан там, одним из последних, и я часто напоминаю братьям о том, что мы должны гордиться связью с миром прародителей. Но по правде говоря, помню очень немного. Темные казармы в крепости, тренировочные лагеря, зоны боевых действий, экспедиции в другие миры. Вот и все. Я не помню Терру.
— Может быть, ты туда когда-нибудь вернешься, — предположил Хавсер.
— Может быть, ты когда-нибудь закончишь свое сказание и расскажешь мне о ней.

Скайк высадил их на освещенной прожекторами площадке рядом с мрачным, уродливым зданием в западном квартале городского комплекса.
— Библиотех, — узнал его Хавсер.
— Верно.
Мурза улыбался, но было заметно, что он нервничает все сильнее.
— Я предупредил о нашем приезде. Надеюсь, они тебя встретят.
— Они?
Мурза повел его по ступеням к просторному портику. Древние каменные колонны терялись в темноте у них над головами. Пол был выложен белыми и черными плитками. Хавсер уловил дуновение сухого воздуха от установки искусственного климата. Он не раз посещал Библиотех ради получения различных сведений, но ни разу не был здесь посреди ночи. Натриевые лампы заливали все вокруг холодным желтоватым светом.
— Общество присматривалось к тебе, — сказал Мурза. — Уже довольно давно. Я рассказал им о тебе, и они считают, что ты мог бы быть им полезен. Мог бы стать союзником, как и я.
— Навид, они платят тебе за твои находки?
— Нет, — поспешно ответил Мурза. — Во всяком случае, не деньгами. Здесь нет никакой финансовой заинтересованности.
— Но тем не менее платят. Чем?
— Секретами.
— Вроде того, как убить человека при помощи слова?
— Я не должен был этого делать.
— Не должен.
Мурза покачал головой:
— Нет, я имел в виду свой опыт. Вернее, отсутствие опыта. Я не смог справиться со своей силой. Я не смог ее контролировать и потому повредил рот. Кроме того, энунция  не должна быть использована во зло.
— Что такое энунция, Навид?
Мурза не ответил. Они уже приняли стимуляторы, чтобы исключить эффект алкоголя в организме, и воспользовались энзимными спреями для нейтрализации запаха амасека изо рта. Книжные жрецы Библиотеха, молчаливые и одетые в церемониальные одежды, уже поджидали гостей. Мурза и Хавсер сняли обувь и верхнее платье, и жрецы нарядили их в костюмы, предназначенные для посетителей: мягкие цельнокроеные балахоны кремового цвета с пристегнутыми перчатками и тапочками. Затем жрецы застегнули их комбинезоны на шее, подобрали волосы и закрыли их облегающими шапочками. Мурза вынул из рюкзака два информационных планшета и повел Хавсера в Библиотех. Книжные жрецы распахнули перед ними высокие двери.
Они вошли в огромный пустой зал. Ни за одним из длинных столов для чтения никого не было. Три сотни ламп свисали с высокого потолка на длинных латунных цепях, освещая перед ними все помещение. Они словно опускались в чрево огромного кита. Свет висящих ламп размытыми пятнами отражался от теплого дерева столов и влажно поблескивал на черных полированных поверхностях металлических шкафов, стоявших вдоль стен.
— Где же они? — спросил Хавсер.
— Они разбросаны по всему миру, — самодовольно ответил Мурза. — Но я надеюсь, что мы встретимся с теми членами общества, которые живут и работают в Лютеции.
— Значит, дело идет к вербовке новых членов?
— Кас, эта ночь может стать самой удивительной в твоей жизни.
— Отвечай на вопрос, черт побери!
— Ладно, ладно, — прошипел Мурза. — Не кричи так громко, книжные жрецы уже смотрят на нас.
Хавсер оглянулся и увидел жрецов, осуждающе наблюдавших за ними сквозь декоративную решетку двери. Он понизил голос:
— Вы хотите меня завербовать?
— Да. На самом деле я не знаю, что будет. Я просто не в состоянии удовлетворить их запросы. Они хотят еще и еще. Вот я и подумал, если приведу тебя…
— Навид, все это мне очень не нравится. К чему вся эта церемония?
— Подожди немного, ладно? Подожди, а потом выслушай их, вот и все.
— Наверное, ты не можешь их удовлетворить, потому что у тебя нет такой возможности, Навид! Но я не желаю участвовать в ваших играх!
— Кас, прошу тебя! Пожалуйста! Мне это необходимо. Я должен себя проявить. И ты сам все увидишь. Ты увидишь, какую пользу сможешь извлечь из этого!
— Я не собираюсь встречаться с теми, чьи имена мне не известны.
Мурза протянул ему один из информационных планшетов.
— Посиди здесь. И почитай. Я отметил файл. А я вернусь через минуту.
Он поспешно вышел.
Хавсер вздохнул и выдвинул стул из-за стола для чтения. Включив информационный планшет, он отыскал файл, помеченный «Для Каспера», и выбрал его. Рядом с заголовком файла имелось изображение маленькой игрушечной лошадки. Хавсер предпочитал просматривать информацию на больших мониторах, поэтому вставил планшет в разъем стола и переключил его в режим полноэкранного изображения. На краю деревянной поверхности открылась длинная щель, перед Хавсером возник голографический экран размером в квадратный метр и наклонился, создавая оптимальные условия для просмотра.
Вслед за этим стали появляться изображения.
Сначала это были копии отдельных страниц с заметками из потрепанного ежедневника Мурзы. Хавсер не раз их видел, поскольку за годы совместной работы он просмотрел и изучил немало материалов Мурзы. В этом они полностью полагались друг на друга. После экспедиций по заданиям Консерватория один из них частенько занимался архивированием всех обнаруженных артефактов, а другой сопоставлял и анализировал рабочие заметки, подготавливая статьи для имперского каталога и научных публикаций. Хавсер привык к сокращениям Мурзы, заметкам на полях и почти стенографическому стилю изложения, который всегда раздражал его.
Да, это определенно черновики Мурзы. Хавсер невольно улыбнулся, увидев старинный каллиграфический почерк, которым Мурза выполнял свои работы, и разные закорючки и наброски, зарисованные для памяти.
Но страницы, похоже, были скомпонованы из разных источников. Это были разрозненные заметки, выбранные Мурзой из дневников разных периодов. Хавсер насчитал записи, относящиеся по крайней мере к дюжине их совместных экспедиций, предпринятых в предыдущие несколько лет. Если все это имело отношение к навязчивой идее Навида, значит, его безумие длится довольно долго. Хавсеру попалась также запись из экспедиции в Тартус, в которой, как он знал, Мурза участвовал за год до их первой встречи.
Он отвел взгляд от экрана. Звук.
Может, это кто-то из книжных жрецов? Но никого не видно.
Он продолжил чтение, пытаясь понять смысл подобранных в файле документов. Казалось, что между изложенными фактами и местами, где они обнаружены, нет никакой связи. Что же он пропустил? Что в этом увидел Мурза?
Или это только его безумие?
Он снова поднял голову.
Хавсер мог поклясться, что слышал шаги, мягкие приближающиеся шаги по выложенному плитками полу Библиотеха. Наверное, это возвращается Мурза.
Никого.
Хавсер поднялся. Он прошел до дальнего конца стола и обратно. Остановился и резко обернулся.
Ему показалось, что на фоне освещенных отверстий в главных дверях что-то мелькнуло. Неясное пятно. Силуэт фигуры в балахоне.
— Навид? — окликнул он.
Никакого ответа.
Он подошел к своему стулу, сел и перешел к следующей подборке страниц. На них обнаружились зарисовки артефактов, обнаруженных по всему миру. Все они сопровождались подписями. Все записки в стиле Мурзы. Два артефакта были найдены во время лунных экспедиций.
Мурза был на Луне? Он никогда не рассказывал об этом. Такие работы проводились по специальному разрешению. Требовалось прямое указание Совета.
Хавсер откинулся на спинку стула. Может, Мурза просто изучал эти предметы, доставленные другими учеными? Он попытался отыскать даты и источники заметок.
Ничего.
Все артефакты были фигурками или амулетами, выполненными из камня, глины или металла. В подборке не наблюдалось какого-то определенного порядка, просто предметы из множества этнических культур, образующие огромное и плохо изученное лоскутное одеяло истории человечества. Некоторым находкам было по тысяче лет, другим — десятки тысяч. Кое-какие вещи оказались настолько древними или из неизвестного источника, что узнать об их происхождении ничего не удалось. Между ними не существовало ни временной, ни географической связи, не было ни общего религиозного назначения, ни ритуальных особенностей. Пятисотлетний боевой штандарт правителя Панпасифика располагался в этой коллекции между церемониальным синаптическим шунтом, которому насчитывалось около четырех тысяч лет, и ритуальной чашей из византийского Константинополя, имевшей возраст около тридцати тысяч лет. У них не было абсолютно ничего…
Есть один общий элемент.
Хавсер увидел его. Его зрение за долгие годы было натренировано замечать все мелочи. Он обладал почти эйдетической памятью, и пока он переводил взгляд с одного трехмерного изображения на другое, оперируя одетыми в перчатки пальцами, он увидел то, что заметил Мурза.
Глаза. Стилизованные глаза. Полный ряд символических изображений глаз, точек, заменяющих глаза, циркумпунктов, монад, омфалов и охраняющих символов.
«Всевидящее око, — прошептал про себя Хавсер. — Навид, ты идиот. Это же все упрощенно. В каждой человеческой культуре значение глаза отражалось в искусстве и в ритуалах. Ты устанавливаешь связи там, где их нет. Это незначительное сходство обусловлено лишь тем, что все предметы изготовлены людьми. Фуг тебя, Навид. Ты усматриваешь в истории какую-то тайну, какую-то традицию изображения, непрерывность оккультных обычаев, но все это полная чепуха! Твой разум ищет смысл в тенях, пляшущих на стене пещеры! Нет никакого смысла! Это только тени, Навид, и ничего…»
Хавсер моргнул. У него пощипывало кожу. Это сухая жара Библиотеха и слишком теплая одежда. Он остановился на изображениях урея или уаджета и комментариях к ним. Это был частично разрушенный амулет, выполненный в традиционной форме «глаз-и-слеза». Согласно записям Навида, возраст предмета насчитывал от тридцати до тридцати пяти тысячелетий. Он был изготовлен из сердолика, золота, ляпис-лазури и фаянса.
«Уаджет/урей служит типичным образцом АБСОЛЮТНОЙ двойственности глаза как символа/мотива, — гласило дальше беспорядочное примечание Навида. — Особ. в Фаронскую Эру, когда он является талисманом защиты или охраны И ярости и злобы. Это добро и зло ОДНОВРЕМЕННО, это свет и тьма, положительный и отрицательный аспект. Уаджет, позже известный как Глаз Гора, можно сказать, символизирует ДВУЛИЧИЕ: вещь или персона, которая способна являть миру один облик, а затем менять его на противоположный. Но это „предательское“ или „оборотное“ значение способен ослабить/сгладить/модифицировать тот факт, что уаджет КОСМОЛОГИЧЕСКИ НЕЙТРАЛЕН. Глаз агрессивный И пассивный, оберегающий И атакующий. Установка зависит от того, КТО или ЧТО использует этот предмет».
Для такого ученого, как Мурза, подобное заключение, по мнению Хавсера, было слишком упрощенным. Он не мог понять, почему Навид так торопливо и неточно описывал находку.
И он не мог понять, почему не может отвести взгляд от голографической проекции. Глаз смотрел на него, словно бросая вызов его бессилию и пренебрежению к писанине Навида Мурзы. Он уставился прямо на Хавсера. Не мигает. Зрачок неподвижен, вокруг его черной точки синяя, как небо, радужная оболочка. У Хавсера заслезились глаза. Но моргнуть он не мог. Он не мог отвести взгляд. Он попытался повернуть голову или преодолеть силу, удерживающую неподвижные веки, но ничего не получалось. Пальцы судорожно вцепились в крышку стола. Он старался отодвинуться, разорвать контакт, как будто изображение было электрической цепью, которую он никак не мог разомкнуть. Он словно попал в страшный кошмар, не желавший его выпускать.
Глаз уже не был голубым.
Он стал золотистым, с черной точкой зрачка в центре.
Затылок с треском впечатался в пол. Череп пронзила боль. Он опрокинул стул и оказался лежащим на спине. Подбитые войлоком туфли торчали вверх, и, если бы не боль, он рассмеялся бы. Он сильно стукнулся.
Возможно, это сотрясение мозга. Он почувствовал тошноту.
Странное ощущение.
Что же произошло? Неужели Мурза запрограммировал в свой файл какое-то гипнотическое изображение? Образ, влияющий на подсознание?
Хавсер поднялся на ноги и, чтобы не упасть, оперся о край стола. Затем, не глядя на гололитическое изображение, выдернул информационный планшет из разъема. Экран погас. После нескольких глубоких вдохов Хавсер нагнулся и поднял стул. От наклона голова закружилась, а в животе что-то забулькало. Он снова выпрямился и постарался успокоиться.
В дальнем конце комнаты кто-то был.
Кто-то появился метрах в двадцати от него, в конце ряда столов, на противоположной от входной двери стороне зала. Неизвестный смотрел на Хавсера.
Он не мог разглядеть его лица. Человек был одет в такой же бежевый комбинезон, как и у него, но с поднятым капюшоном, словно в монашеском кокуле. Руки у него свободно висели вдоль тела. Очертания фигуры казались мягкими, почти воздушными, как будто это был обнаженный человек, который резко похудел и кожа которого обвисла. В сумрачном углу зала он напоминал привидение.
— Эй? — окликнул его Хавсер.
Возглас прокатился под высоким потолком зала, словно мраморный шарик по сундуку. Фигура не шелохнулась. Человек уставился прямо на него. Хавсер не мог рассмотреть его глаз, но знал, что это так. Он хотел увидеть его глаза. Он чувствовал, что это необходимо.
— Эй? — снова позвал он.
И шагнул вперед.
— Навид? Это ты? Что ты задумал?
Он пошел по направлению к фигуре. Человек продолжал стоять, глядя на него, и его бежевый силуэт в полумраке казался призрачным.
— Навид?
Фигура в капюшоне внезапно повернулась и пошла к металлической гравированной двери, ведущей во внутренние помещения.
— Подожди! — крикнул Хавсер. — Навид, вернись! Навид!
Человек в капюшоне продолжал идти. Он миновал дверь и исчез в темноте.
Хавсер пустился бегом.
— Навид?
Он вошел в хранилище. Перед ним протянулись слабо освещенные ряды стеллажей. Красивые деревянные полки уходили на двенадцать метров в высоту и тянулись вглубь, насколько он мог видеть. Каждый стеллаж был снабжен медными библиотечными стремянками со сложной системой противовесов, что позволяло им двигаться по безынерционным направляющим влево-вправо и вверх-вниз, обеспечивая доступ к самым дальним полкам. Как только Хавсер вошел, датчик каталога на ближайшем стеллаже отреагировал на тепло его тела, загорелись гололитические таблички и послышался приятный голос:
«Восточная литература, Хол-Хом. Восточная литература, подраздел, Хомецел, Томас, работы. Восточная литература, Хом-Хом, продолжение».
— Замолчи, — приказал Хавсер.
Приятный голос умолк. Гололитические таблички продолжали мерцать, но, когда он прошел мимо, они погасли.
— Эй! — крикнул он.
Хавсер попятился и заглянул в следующий ряд. Как мог человек в капюшоне так быстро скрыться?
Уголком глаза он уловил движение и повернулся как раз вовремя, чтобы на долю секунды увидеть фигуру в капюшоне, пересекающую ряд по поперечному проходу. Хавсер рванул со всех ног, чтобы догнать ее, но в переходе уже никого не было видно.
Только две гололитические таблички еще не до конца погасли, как будто человек только что был рядом.
— Навид, с меня хватит! — выкрикнул Хавсер. — Хватит играть в прятки!
Что-то заставило его обернуться. За его спиной стояла молчаливая призрачная фигура в одеянии с капюшоном. Руки медленно поднялись, словно крылья. Теперь фигура напоминала жреца, призывающего божество.
В правой руке, одетой в перчатку, блеснул нож.
Церемониальный кинжал. Атам  Хавсер узнал его с первого взгляда. Орудие для жертвоприношений.
— Ты не Навид, — прошептал он.
— Каспер Хавсер, пришло время сделать выбор, — раздался голос.
Голос не принадлежал ни Мурзе, ни фигуре в капюшоне. У Хавсера от страха сжалось сердце.
— Какой выбор? — с трудом произнес он.
— Ты многое можешь нам предложить, и мы с радостью заключим с тобой договор. Сотрудничество будет взаимовыгодным. Но ты должен сделать выбор, Каспер Хавсер.
— Я все еще не понимаю. Где Мурза? Он сказал, что приведет меня на встречу с людьми, с которыми работает.
— Он так и сделал. Навид Мурза нас разочаровал. Он неосмотрителен. Он ненадежен. Ненадежный слуга. Ненадежный свидетель.
— И что же?
— Мы ищем того, кто соответствовал бы нашим требованиям. Того, кто знает, что он ищет. Того, кто способен распознать истину. Того, кто более проницателен. Тебя.
— Мне кажется, вы ошибочно приняли меня за идиота, жаждущего присоединиться к вашему жалкому клубу, — сердито выпалил Хавсер. — Сними этот дурацкий капюшон. Покажи свое лицо. Это ты, Мурза? Это ты затеял глупую игру?
Таинственная фигура шагнула вперед. Она почти скользила над полом.
— Ты должен сделать выбор, Каспер Хавсер, — прозвучал голос.
Хавсер вдруг понял, что голос доносится сразу со всех сторон. Звук определенно исходил не от стоящей перед ним фигуры. Это был негромкий и приятный голос из книжных стеллажей. Как может кто-то или что-то разговаривать с ним через служебную систему Библиотеха?
— Ты должен сделать выбор, Каспер Хавсер.
Он услышал крик Навида. Не просто возглас, в нем слышалась боль. Хавсер, повернувшись к фигуре спиной, пошел по проходу. Он не бежал, но шагал быстрым шагом.
— Ты должен сделать выбор, — шептали ему полки, мимо которых он проходил. — Ты должен сделать выбор. Посмотри на нас, мы можем многое тебе показать.
— Навид? — позвал Хавсер, игнорируя голос.
Впереди показался перекресток двух проходов. К краю одного из ближайших стеллажей крепилась библиотечная стремянка, Мурза был крепко привязан за руки к ее латунным поручням. Он лежал на полу, ногами к центру перекрестка, поднятые руки туго перетянуты ремнями. Он казался то ли одурманенным, то ли ослабевшим, словно его оглушили.
Вокруг Мурзы широким полукругом стояли еще шесть таких же фигур с капюшонами на головах.
— Ты должен сделать выбор, — снова раздался голос.
— Что вы с ним делаете? — резко спросил Хавсер.
— Ты должен сделать выбор. Посмотри на нас, мы можем многое тебе показать. Ты даже представить себе такого не можешь.
Мурза негромко застонал.
Хавсер, игнорируя присутствие таинственных фигур, присел на корточки рядом с Мурзой и приподнял его голову. Лицо у Мурзы раскраснелось и вспотело, в глазах застыл страх.
— Кас, — пробормотал он. — Кас, помоги мне. Мне так жаль. Ты им понравился. Заинтересовал их.
— Почему?
— Я не знаю! Они мне не говорят! Я только хотел вас познакомить, вот и все. Доказать, что я тоже могу быть полезен, что могу приводить нужных им людей.
— Ох, Навид, какой же ты глупец…
— Кас, пожалуйста.
Хавсер поднял голову и посмотрел на стоящие вокруг фигуры.
— Мы сейчас же уходим отсюда, — с абсолютной уверенностью в голосе заявил он. — Навид и я, мы уходим.
— Ты должен сделать выбор, Каспер Хавсер, — повторил приятный искусственный голос.
— Я ничего не должен.
— Должен. Мы пригласили тебя. А мы не приглашаем к себе кого попало. Ты редкая личность, и мы сделали редкое предложение. Не стоит недооценивать могущество сил, которое мы предлагаем тебе разделить. Ты искал это всю свою жизнь.
— Вы ошибаетесь.
— Это ты ошибешься, если скажешь «нет», Каспер Хавсер. «Да» гораздо лучше. Значение «да» человеку с таким образованием, как у тебя, понять нетрудно. Посмотри вокруг.
Хавсер моргнул. Он посмотрел на Мурзу, на застывшие рядом фигуры, на темные ряды стеллажей, на расходящиеся проходы.
— Конечно, — сказал он. — Ритуал, проводимый на перекрестке, символизирует единство сходящихся направлений. Восемь адептов принимают в члены общества новообращенного. Лица скрыты, что намекает на раскрытие тайн после инициации. Это вариация обряда посвящения колдовских культов Эры Раздора. Какого именно? Секты Знающих? Просвещенных? Познавания?
— Это не имеет значения, — ответил голос.
— Нет, конечно, поскольку все это откровенное мошенничество, не так ли? «Будь бдителен, покупатель». До инициации кандидат не узнает ничего: ни истин, ни имен, ни личностей, а после будет уже слишком поздно. Разглашение считается нарушением тайны. Я знаю, чего вы от меня добиваетесь.
— Ты должен сделать выбор.
— Восемь адептов, но их может быть только восемь. Священное число. Один должен уступить место другому. И один совершил ошибку и нарушил закон секретности.
Мурза снова застонал. Он бессильно дернулся в своих путах, и поручни латунной стремянки задребезжали.
Человек в балахоне с капюшоном протянул атам Хавсеру.
— Ой, Кас, пожалуйста, — захныкал Мурза. — Не надо.
Хавсер принял кинжал.
— Ты ведь сам заварил эту кашу, Навид.
Хавсер нанес быстрый и точный удар кинжалом. Мурза вскрикнул. Ремень, удерживающий его запястья, распался.
Хавсер обернулся к фигурам с закрытыми лицами и угрожающе взмахнул кинжалом.
— А теперь убирайтесь на фуг! — крикнул он.
На мгновение полукруг фигур ошеломленно замер. Потом они задрожали. Каждый из бежевых балахонов начал вибрировать, словно к ним подключили шланги, нагнетающие воздух. Они стали медленно раздуваться, принимая уродливые бугристые очертания, и корчиться от бушующих внутри эфирных сил. Костюмы округлились и раздулись, словно воздушные шары. Из звуковой системы стеллажей послышался пронзительный вой, и с каждым мгновением он становился все громче и громче. Мурза и Хавсер зажали уши ладонями. Когда вой достиг наивысшей громкости, он резко оборвался. Капюшоны на вибрирующих фигурах отлетели назад, из-под них вырвались струи золотистого пара. Облачка, поднявшиеся из отверстий на месте шеи, сразу же рассеялись в воздухе, словно легкий дымок. Все семь опустевших и обмякших комбинезонов беззвучно упали на пол.
Хавсер уставился на пустые одеяния, не в силах поверить своим глазам. Внутри их только что были люди. Даже самая точная и искусная телепортация не могла вытащить их из одежды. Он понял, что едва не задыхается, и постарался совладать со своей паникой. Это был особый вид страха, он проявлялся довольно редко, но преследовал с самого детства, когда в кошмарных снах нечто скреблось в дверь его спальни.
Мурза прижался к библиотечной стремянке, к которой был привязан. Он все еще всхлипывал.
— Вставай, Мурза, — велел Хавсер.
Он ощутил что-то на своей щеке, но слишком холодное для слезы. В Библиотехе начинался снегопад.
Снег падал медленно и тихо. Снежинки опускались из душной темноты над стеллажами и звездным светом сияли в свете ламп.
— Снег? — прошептал Хавсер.
— О чем ты? — пробормотал Мурза.
— Снег. Откуда здесь может взяться снег? — недоумевал Хавсер.
— О чем ты толкуешь? — без особого интереса спросил Мурза.
Хавсер отошел от него, посмотрел в темноту и вытянул руки, чтобы ощутить холодное прикосновение падавших на ладони снежинок.
— Великая Терра! — шептал он. — Это неправильно. Снега не должно быть.
— Почему ты все время говоришь о снеге? — простонал Мурза.
— Так не должно быть! — откликнулся Хавсер.
— Бывает, если твоя история правдива, — произнес Длинный Клык.
Рунный жрец Тра лежал у начала прохода слева от него, прислонившись к книжному стеллажу, как только что прислонялся к облицованной оранжевыми плитками стене особняка под другой звездой. Кровь на его груди подсохла и стала похожа на ржавчину, и вместе с дыханием уже не вырывались облачка кровавого тумана. Но губы остались влажными и красными, что было особенно заметно на фоне его почти прозрачной кожи.
— Как ты мог оказаться здесь, со мной?! — воскликнул Хавсер.
— Это не я здесь, — вздохнув, ответил Длинный Клык. — Это ты рядом со мной. Вспомнил? Это просто твое сказание.
— Кас? — окликнул его Мурза. — Кас, с кем ты разговариваешь?
— Ни с кем, — отмахнулся Хавсер.
Снег пошел гуще. Хавсер опустился на колени рядом с Длинным Клыком.
— Так тебе понравилась моя история?
— Понравилась. Я почувствовал твой страх. И его страх тоже ощутил, даже еще сильнее.
Длинный Клык кивнул в сторону Мурзы.
— С кем ты разговариваешь, Кас? — снова спросил Мурза. — Что происходит?
— Он хотел прыгнуть выше головы, — сказал Хавсер Длинному Клыку.
— Он никогда не заслуживал доверия, — заметил жрец. — Ты должен был почуять это с самого начала. И в твоем сказании он лучше и надежнее, чем то, что я вижу сейчас. Ты очень доверчив, скальд. И люди этим пользуются.
— Я так не думаю, — возразил Хавсер.
— О чем ты не думаешь? — всхлипнул Мурза.
— Ты выглядишь старым, — заметил Длинный Клык, поглядывая на Хавсера.
— Я здесь намного моложе, чем тот, кого ты увидел в первый раз.
— Мы сделали тебя лучше, — сказал Длинный Клык.
— Почему здесь идет снег? — спросил Хавсер.
— Потому что снег мне приятен, — ответил Длинный Клык. — Это снег Фенриса. Приближающейся зимы. Помоги мне встать.
Хавсер протянул ему руку. Жрец оперся на нее и поднялся на ноги. На этот раз Хавсер как будто не заметил его веса. На полу Библиотеха осталась лужица крови.
Снег пошел еще сильнее.
— Пойдем, — позвал Длинный Клык.
Он шаркающей походкой побрел по проходу. Хавсер шагнул следом.
— Кас? Кас, куда ты уходишь?! — крикнул вслед ему Мурза.
— Что будет дальше? — спросил Длинный Клык.
— Я доставлю его в пансионат, приведу в порядок. Потом мы поговорим по душам. Я попытаюсь оценить огромный вклад ученого, вносимый им в работу Консерватория, его способности и упорство и сравнить все это с его ненадежностью и увлечением оккультизмом.
— И что же ты решил?
— Что он ценное приобретение. Что я должен сохранить в тайне этот печальный опыт. Что мне следует поверить ему, когда он поклялся оборвать все старые связи и посвятить всего себя…
— Ты должен был почуять запах его предательства.
— Возможно. Но после той ночи мы еще десять лет проработали вместе. И никаких несчастных случаев больше не было. Он был превосходным полевым исследователем. Мы работали вместе, пока… пока он не погиб в Осетии.
— Больше не было никаких несчастных случаев? — переспросил Длинный Клык.
— Нет.
— Никогда?
— Никогда, — подтвердил Хавсер.
— Кас? — донесся голос Мурзы. Приглушенный расстоянием и падающим снегом, он звучал негромко. — Кас? Кас?
— Ну что, тебе понравилось сказание? — спросил Хавсер. — Я развлек тебя? Отвлек твои мысли?
— Это было довольно интересно. Но это не лучшее из твоих сказаний.
— Уверяю тебя, это моя лучшая история.
Длинный Клык покачал головой. С его бороды сорвались капельки крови.
— Нет, у тебя будут более увлекательные сказания. Да и сейчас это не самое лучшее из тех, что ты знаешь.
— Это самое пугающее происшествие в моей прежней жизни, — с некоторым вызовом заявил Хавсер. — В нем сильнее всего проявилось… зло.
— Ты сам знаешь, что это не так, — возразил Длинный Клык. — В своем сердце ты это сознаешь. Ты сам себе противоречишь.
— Что ты имеешь в виду?
Снег повалил гуще. Он покрывал пол и скрипел под ногами. Хавсер заметил перед собой облачка собственного дыхания. Стало светлее. Книжные стеллажи за пеленой снега казались черными глыбами, похожими на каменные стволы гигантских деревьев.
— Куда мы идем? — спросил Хавсер.
— В зиму, — ответил Длинный Клык.
— Значит, это тоже сон?
— Не больше, чем твое сказание, скальд. Смотри.

В краткие мгновения яркого зимнего дня полуденное солнце отражалось от снега, и его неоновая белизна резала глаза.
Воздух был прозрачен, как стекло. На западе, за обширной снежной равниной и могучими вечнозелеными лесами, поднимались горы. Они сверкали белизной острых и чистых клыков. Хавсер сразу понял, что серо-стальные небеса за ними вовсе не штормовые тучи. Это тоже горы, более высокие, такие огромные, что от одного взгляда на них в душе человека поселяется робость. Там, где их вершины острыми шипами врезались в небо, собирались и клубились свирепые фенрисийские зимние бури, яростные, словно древние боги, и злобные, как лживые демоны. Через час, самое большее через два, солнце скроется и свет угаснет, и тогда смертоносные бури перевалят через горные вершины. С самоубийственной яростью солдат, штурмующих стену щитов, снеговые тучи разорвутся о горные хребты и засыплют своим содержимым долину.
— Асахейм, — выдохнул Хавсер.
Стало так холодно, что он едва мог говорить. Казалось, что кровь вот-вот превратится в лед.
— Да, — подтвердил Длинный Клык.
— Я прожил целый великий год в Этте и ни разу не выходил наружу. Я никогда не видел вершины мира.
— Теперь ты ее видишь.
— Что мы здесь делаем?
— Молчим. Это мое сказание.
Рунный жрец стал спускаться с длинного пологого холма на краю снежной равнины. Он опустил голову и шел широкими скользящими шагами. Из-за белой шкуры, закрывавшей спину, жрец почти сливался с лежащим снегом. В правой руке он нес длинное стальное копье.
Хавсер, слегка наклонившись вперед, шел по следам Длинного Клыка. Отпечатки были неглубокими: снег слежался и стал твердым, словно камень. Пар от дыхания вылетал из их ртов и длинными серебристыми стягами расходился по сторонам.
Снег падал уже не сверху, а прилетал с гор, и пушистые снежинки, повинуясь ветру, исполняли в воздухе замысловатый танец. Хавсер чувствовал, как они жалят лицо. Освещение стало меняться. Небо потемнело. Горизонт заволокло серой пеленой. Казалось, что солнце отвернулось от них. Мир как будто закрылся вуалью или отгородился от них ширмой. Солнечные лучи еще остались, яркий желтоватый свет зажигал неоновым сиянием вершины горной цепи, но внизу снег вдруг стал тусклым и жемчужно-холодным.
Длинный Клык поднял руку. Внизу, у кромки леса, медленно брела группа животных. Четвероногие травоядные — наполовину бизоны, наполовину лоси — были покрыты черными и по-зимнему лохматыми шкурами. Их ветвистые рога величиной не уступали кронам деревьев. Хавсер уловил их пыхтение и сердитое фырканье.
— Саенети — прошептал Длинный Клык. — Пригнись и не шуми. Отростки их рогов работают как акустические отражатели. Они услышат нас задолго до того, как мы подойдем на бросок копья.
Хавсер вдруг обнаружил, что тоже держит копье.
— Мы охотимся?
— Мы всегда охотимся.
— А если они нас услышат, то убегут?
— Нет, они нападут, чтобы защитить своих телят. Их рога длиннее и острее наших копий, скальд. Не забудь упомянуть об этом в своем сказании.
— Я думал, это твое  сказание, жрец.
Длинный Клык усмехнулся:
— Я только хотел, чтобы ты правильно уяснил все детали.
— Хорошо.
— И наблюдай за опушкой, — добавил Длинный Клык.
Хавсер повернулся и посмотрел на лес. Сквозь снег он видел лишь зеленовато-черную массу вечнозеленых деревьев. Высоченные стволы напомнили о книжных стеллажах Библиотеха. Даже при полуденном солнце свет вряд ли проникал на мшистые поляны среди елей.
— Почему? — спросил он.
— Потому что охотимся, возможно, не только мы.
Хавсер невольно сглотнул.
— Жрец?
— Что?
— В чем смысл этого сказания? С какой целью ты мне его рассказываешь?
— Его смысл в его смысле.
— Очень понятно. Я хотел бы знать, что я должен из этого усвоить?
— Пришло время доверить тебе один из наших секретов. Хороший секрет. Кровавый.
Словно в подтверждение его слов Хавсер внезапно ощутил запах крови. Он чуял кровь Длинного Клыка. Сразу же после этого он почувствовал еще один запах: навоза и ферментированный запах скота. Он чуял саенети.
Ветер переменился. Теперь он приносил к ним наверх запах стада. Тучи пришли в движение, ветер скомкал их и сорвал с места. Солнце вернулось и засияло ослепительно-яркой лампой. Они были черными точками на неоновой белизне снега.
Они были отчетливо видны со всех сторон.
Огромный бык, бородатый вожак стада, повернул в их сторону голову, и из ноздрей размером с канализационные трубы вырвался глухой раскатистый звук. Он тряхнул ветвистыми рогами. Стадо взволнованно задвигалось, животные забили копытами, заревели, а потом галопом поскакали прочь, поднимая за собой шлейф снежной пыли.
Бык отделился от убегающего стада и понесся вверх по склону.
— Проклятие! — закричал Хавсер.
В его голове не укладывались размеры этого существа. Четыре, пять метров ростом? Сколько же в нем тонн? И раскидистые рога, словно распростертые крылья десантного корабля.
— Двигайся! — крикнул Длинный Клык.
Сам он не сдвинулся с места, а отнес назад согнутую руку с копьем, готовясь к броску. Бык быстро приближался. Он был слишком большим, слишком высоким и громоздким, чтобы развивать большую скорость, но он был свиреп и очень зол.
— Двигайся, тебе говорят! — снова закричал Длинный Клык.
Хавсер стал карабкаться по снегу, уходя за спину Длинного Клыка.
— В сторону! В сторону! — приказал Длинный Клык.
Хавсер побежал прочь от жреца и приближающегося быка. Если уж зверь затопчет Длинного Клыка, то его и подавно. Длинный Клык правильно подсказал ему сменить направление, чтобы не оказаться на линии атаки.
Судя по размаху его рогов, это должно быть немалое расстояние.
Бежать по снегу было очень трудно. Он уже запыхался. Словно он вновь оказался в своем старом человеческом теле, в котором прибыл на Фенрис, он снова ощутил себя слабым, стареющим Каспером Хавсером. При каждом шаге приходилось высоко поднимать ноги, чтобы не загребать снег. Ноги вязли. Яркий флуоресцирующий свет жег глаза.
Он оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть бросок Длинного Клыка. Копье сверкнуло в лучах солнца. Казалось, оно ударило точно в огромного быка, но застряло в густой черной шерсти. Бык саенети продолжал бежать. Длинный Клык исчез в вихре взбитого снега.
Хавсер невольно выкрикнул имя жреца.
Бык немедленно развернулся в его сторону.
Хавсер бросился наутек. Он знал, что это бесполезно. За спиной слышался приглушенный топот копыт, фырканье и оглушительный плеск в желудке. Он уже ощутил зловонное дыхание и брызги слюны с гигантского лилового языка. Бык взревел, словно карникс.
Хавсер понимал, что убежать ему не удастся. Ожидая, что рога в любое мгновение могут пронзить его тело, он обернулся и метнул копье.
Оно оказалось слишком тяжелым. Копье даже не долетело до саенети, хотя бык его догонял и был не далее чем в пяти метрах.
Хавсер упал на спину. Широко раскрыв глаза, не в силах что-то изменить, он смотрел, как на него надвигается смерть.
Черный волк бросился на саенети сбоку. Он был похож на обычного волка, пока Хавсер не осознал его размеры по сравнению с быком саенети, который, как он знал, не уступал по величине самым крупным ископаемым животным древней Терры. Волк вскочил на загривок быка и сомкнул челюсти перед плечевым наростом, где саенети накопил на зиму запас жира.
Бык задрал голову и издал сдавленный, мучительный стон. Он пытался повернуть голову и зацепить хищника отростками рогов, но волк проворно отклонялся и держался крепко. Из сжатых челюстей вырывался утробный рык леопарда, но звук почти полностью терялся в густой шерсти саенети.
Черная, как чернила, кровь стекала с холки быка, струилась по черной бороде и падала на снег между его передними ногами. Саенети яростно фыркнул, разбрасывая изо рта и ноздрей клочья розовой пены. Налитые кровью глаза безумной яростью сверкали из-под густой бахромы зимней шерсти.
Первыми подогнулись передние ноги, потом задние, и бык опустился на снег. Наконец огромная туша, словно корпус опрокинутой шхуны, накренилась и повалилась на бок. Хавсеру было видно, как между желтыми зубами судорожно дергался высунувшийся язык. От шкуры животного повалили белые клубы, как при поломке парового двигателя. Струйка дымящейся крови вытекла изо рта на снег.
Волк не ослаблял хватку, пока вожак не испустил последний дрожащий вздох. Затем он бросил жертву. С морды капала кровь. Волк, опустив голову и принюхиваясь, дважды обежал рысцой вокруг туши. Остановившись у ветвистых рогов быка, он поднял голову со стоящими торчком ушами и уставился на него. Глаза зверя были золотистыми, с черными точками зрачков. Хавсер замер, глядя на него. Он знал, что, даже встав на ноги, будет ниже волка.
— На Фенрисе нет волков.
Хавсер повернул голову. Рядом с ним стоял Длинный Клык и тоже смотрел на волка.
— Вероятно, это не так, — едва слышно ответил Хавсер.
Длинный Клык усмехнулся, глядя на него сверху вниз.
— Ну же, скальд, подумай. На Фенрисе не было волков до нашего появления.
Длинный Клык опять перевел взгляд на волка.
— Он дважды спасал твою жизнь, — сказал жрец.
— Что? — изумился Хавсер.
— Когда ты видел его в прошлый раз, он носил другое имя, — добавил Длинный Клык. — Тогда его звали Бром.
Черный волк развернулся и побежал к лесу, мгновенно набрав скорость, как это умеют делать только хищники. Вскоре он скрылся в непроницаемой темноте вечнозеленой чащи.
Через несколько секунд Хавсер увидел, что из темноты за ними следят горящие золотистые глаза с черными точками зрачков.
Ему понадобилось еще несколько мгновений, чтобы заметить, что из тьмы леса за ними следят несколько тысяч пар таких же глаз.

— Ты не мог бы мне все объяснить? — попросил Хавсер. Он был растерян и, как ни странно, замерз в жаркой мгле внутреннего дворика. — Что ты имел в виду, говоря, что его звали Бромом? Что это означает?
Длинный Клык не отвечал. Он смотрел на Хавсера насмешливым взглядом, словно вызывая его на спор.
— Это же смешно! — воскликнул Хавсер. — Это просто одна из твоих мьодовых историй. Это сказание мьода!
Он надеялся своими криками спровоцировать старого рунного жреца, чтобы тот сказал ему правду.
Длинный Клык хранил молчание.
— Что ж, я считаю, твое сказание могло бы быть и лучше, — произнес Хавсер.
Позади послышались чьи-то шаги, и он обернулся. К нему шел Медведь, а следом за ним — Эска Разбитая Губа. На обоих виднелись пятна крови защитников Безмолвия. Хавсер снова стал слышать шум последнего боя, который не умолкал над впадиной ни на секунду.
— Скажи ему, чтобы он все ясно мне объяснил! — попросил он Медведя, поднимаясь с земли. — Скажи, пусть не морочит мне голову загадками!
Медведь присел на корточки рядом со жрецом. Поставив секиру к оранжевой стене, он приложил пальцы к шее Длинного Клыка. Эска наблюдал за его действиями, вытирая капли крови со своего носа.
Медведь поднялся и взглянул на Эску.
— Хеорот Длинный Клык умер, — сказал Эска.
— Что? Нет! Ему больно, но он исцеляется.
— Биоконтроль на его доспехах показывает, что его нить оборвалась двенадцать минут назад, — ровным голосом произнес Медведь.
— Но я с ним разговаривал, — возразил Хавсер. — Я только что с ним говорил. Я присматривал за ним, пока он поправлялся.
— Нет, скальд, ты видел, как он преодолевает последние приступы боли, — сказал Эска. — Я надеюсь, твое сказание оказалось хорошим.
— Я присматривал за ним, пока он поправлялся! — настаивал Хавсер.
Медведь покачал головой:
— Он продержался достаточно долго, чтобы присмотреть за тобой.
Хавсер взглянул на тело рунного жреца, так и оставшегося сидеть у стены дома в чужом мире. В голове вертелись слова, но все они казались никчемными и ни на что не годными.
Подошли другие воины. Хавсер увидел волчьего жреца Тра Найота Плетущего Нити. Его сопровождала группа трэллов в плащах из лоскутков кожи.
— Отвернись, — велел ему Эска Разбитая Губа.

Глава 9
ДВЕНАДЦАТЬ МИНУТ

В течение всей поездки, длившейся сорок недель, он не переставал думать об этих двенадцати минутах.
Тра закончила свою работу и оставила Сороковую экспедицию тушить пожары Оламского Безмолвия, возложив на нее неблагодарную обязанность заканчивать зачистку, которая, вероятно, займет года три и положит конец странствиям самой экспедиции. Тра было приказано приступать к следующей операции. Хавсеру не сказали, что это за миссия. Он не спрашивал. И не ждал, что ему скажут.
Чего он ждал, так это осуждения по поводу смерти Хеорота Длинного Клыка. Он чувствовал свою вину за эту утрату и, учитывая высокое положение ветерана, уже не надеялся сохранить хорошие отношения с Влка Фенрика.
По правде сказать, он не слишком надеялся сохранить жизнь.
Но никакого осуждения не последовало. Как только корабль отправился в путь, рота спокойно собралась, чтобы выразить свое уважение жрецу. Хавсер получил короткую инструкцию.
— Они будут к тебе приходить, — предупредил Медведь. — Выслушай их истории.
— Кто?
— Все, — коротко ответил Медведь, словно считая вопрос неуместным.
— Это был глупый вопрос?
— Других у тебя не бывает. Выслушай их истории.

И они действительно пришли. Каждый воин Тра, поодиночке или небольшой группой, приходил к Хавсеру и рассказывал ему свои истории о Хеороте Длинном Клыке.
Их набралось великое множество. Некоторые истории с разных сторон освещали одно и то же событие. Некоторые противоречили другим. Были короткие истории и длинные, смешные и нескладные. Попадались пугающие истории, и почти все они были воинственными и кровавыми. Многие воины вспоминали случаи, когда Длинный Клык спас им жизнь или сказал мудрые слова. Все рассказы были выражением благодарности, уважения и признательности.
Хавсер выслушал и запомнил все истории благодаря эйдетическим приемам и пройденной в Консерватории тренировке. В конце концов он собрал четыреста тридцать два отдельных рассказа в память о жреце.
Некоторые рассказчики говорили просто и искренне, безо всяких эмоций. Другие еще переживали утрату и оставались мрачными. Кое-кто был откровенно плохим рассказчиком, и Хавсеру приходилось по нескольку раз возвращаться назад и переспрашивать, чтобы уловить смысл рассказа. Кто-то в порыве эмоций упускал основные элементы повествования. Кто-то так запутывался в деталях, что приходилось долго разбираться. Были и окрашенные весельем истории, когда о Длинном Клыке говорили с истинной любовью, но в таких случаях Хавсеру приходилось делать паузу, чтобы рассказчик перестал смеяться и закончил свою мысль.
И все это время, слушая истории воинов, улыбаясь или печалясь, как того требовал настрой рассказчика, Хавсер не переставал думать о тех двенадцати минутах. Хеорот Длинный Клык на двенадцать минут остался с ним, чтобы закончить свое сказание, чтобы разделить истину. Двенадцать минут после того, как исчез его биослед. Двенадцать минут жизни после смерти.
У Хеорота Длинного Клыка имелась причина, чтобы украсть двенадцать минут у Подвселенной. Хотел ли он уберечь Хавсера от опасности? Или что-то показать ему? Или что-то доказать?
Как только все истории были рассказаны, начались поминки. Тело Длинного Клыка, сохраненное в стазис-камере, отвезут обратно на Фенрис и сожгут на самой высокой точке Асахейма, откуда видны и кромка леса, и тропы саенети, где старый жрец любил охотиться, но это будут другие проводы. А сейчас рота собралась в самом большом помещении корабля, чтобы пировать столько дней и ночей, сколько продлится сказание Хавсера.
Богудар проявил по отношению к Хавсеру некоторое сочувствие. Он предупредил, что скальд должен хорошо отрепетировать свое выступление, потренироваться в драматической декламации и распределить истории таким образом, чтобы небольшие эпизоды сплетались в длинные эпические сцены. Он добавил, что ни при каких обстоятельствах скальд не должен торопиться. Следует предусмотреть большие перерывы, не менее десяти часов. Они должны стать периодами размышлений и продлить церемонию. Сказание должно звучать на ювике, наречии для очага, поскольку это одно из его мрачных предназначений. Боевой язык вурген можно использовать лишь для технических подробностей.
Тра странствовала на боевом корабле под названием «Нидхёгг». Хавсер полагал, что суда Влка Фенрика вряд ли будут похожи на корабли других Астартес, кроме разве что основных элементов. Сам он никогда не был на кораблях Астартес, но несколько раз путешествовал на судах Имперского Флота, и «Нидхёгг» не шел с ними ни в какое сравнение. У Хавсера сложилось впечатление, что Влка Фенрика относилась к своим звездным кораблям и трансатмосферным машинам как к обычным челнам, а космос считала просто продолжением штормовых океанов домашнего мира. Внутренние помещения «Нидхёгга», как и в Этте, были обшиты полированной слоновой костью и деревом. Крейсер, построенный в Эру Объединения, переделывался и украшался столько раз, что все характерные для него черты были утрачены, а вместо них появились новые.
Уровень комфорта был ниже, чем было принято на имперских кораблях, так что на «Нидхёгге» всегда было темнее и холоднее, чем на любом другом корабле, на котором доводилось бывать Хавсеру. Дрожа в уголке жилого отсека, Хавсер вспоминал, что избыток тепла делает человека вялым. А избыток света вреден для зрения. Почти на всех палубах «Нидхёгга» постоянно царил полумрак.
Помещение, выбранное для поминок, было одним из трюмов, которым пользовались лишь в исключительных случаях. Такой уважаемый член Влка Фенрика, каким был Длинный Клык, заслуживал торжественной церемонии.
Трюм напомнил Хавсеру о подземных уровнях ульев и кварталах фавелы на окраинах городов старой Терры. Здесь было темно, грязно и повсюду валялся мусор. Почти все поверхности покрывал слой сажи. Связки кабелей, теплоизоляция, сломанные металлические брусья, подъемники и мотки проволоки свидетельствовали о том, что это место было заброшено или подвергалось реконструкции, возможно, и то и другое.
Горючие материалы принесли, сложили и подожгли под вытяжной трубой вентиляции. Трюм наполнился дымом, так что заслезились глаза. Хавсер понял, что системы пожаротушения и очистки воздуха на этой палубе были, скорее всего, отключены. А может быть, они вышли из строя много лет назад.
Он уселся у стены и стал наблюдать за подготовкой к церемонии. От неровного пламени на стене время от времени возникали прыгающие тени. Почти все костяные панели в трюме покрывала выполненная вручную резьба. Рисунки были сделаны в той же манере, что и украшения на доспехах и оружии Стаи, особенно на кожаных масках. В темноте Хавсер осторожно прикасался к стене, четко отличая работу одного мастера от другого, словно почерк или голос. Он понял, насколько старым кораблем был «Нидхёгг». Ему не меньше двухсот, а то и двухсот пятидесяти лет. Хавсер считал Влка Фенрика вполне сформировавшимся обществом с древними и почитаемыми традициями, однако корабль вышел с верфи задолго до того, как Шестой легион Астартес покинул Терру ради сурового Фенриса. Бо  льшую часть своей жизни Хавсер посвятил изысканиям в истории, а теперь он мог дотронуться до нее кончиками пальцев. Он сознавал масштаб исторических событий, но не представлял, насколько сильно меняется их интенсивность. Долгий, неспешный отрезок стабильности Эры Технологий тянулся бесконечно, словно жаркое лето, и казался бессодержательным по сравнению с двумя неистовыми столетиями, которые пережил «Нидхёгг». Изменение судьбы человечества. Кардинальный пересмотр границ. Есть ли другой корабль, который прожил так долго и стал свидетелем таких значительных событий?
В трюме начали собираться воины Тра. Все они пришли в кожаных одеждах и неизменных шкурах. Они казались тенями со звериными мордами. Тенями в плетеных кожаных масках. Хавсер уловил нефтяной запах мьода, заготовленного в огромных количествах. Трэллы, одетые в рогатые маски и сшитые из лоскутков кожи плащи, сновали в толпе, спеша наполнить каждый кубок. Чтобы поддерживать ускоренный метаболизм Астартес, они принесли еще и целые корзины сырого мяса.
Раздался неритмичный барабанный бой. Казалось, воины намеренно не попадают в такт со своими соседями и очень этим гордятся. К барабанам присоединились грубые дудки и трубы, изготовленные из кости или рога. Все вместе создавало непрерывный шум, что-то вроде энергичной антимузыки. Барабаны были сделаны из деревянных или костяных обручей, а иногда и из нагретых и согнутых клыков, на которые туго натягивались шкуры. Еще использовались гигантские рыбьи чешуйки и пластины звонкого металла, в которых Хавсер мгновенно узнал части брони, взятые с поля боя в качестве трофеев. Эти инструменты по своему звучанию напоминали цимбалы и систры.
Воины, не соблюдая старшинства, по одному подходили к главному костру и клали в пепел свои дары. Хавсер видел, что они оставляют бусины или небольшие трофеи, когти или рыбьи зубы, небольшие резные фигурки из кости и дерева или морские раковины, украшенные гравировкой и птичьими перьями. Оставив подношение, они брали горсть пепла, сдвигали маску, а иногда и полностью весь головной убор, и покрывали лицо серыми мазками. Найот Плетущий Нити стоял у костра в плотной кожаной маске, увенчанной зимними ветвистыми рогами, и наблюдал за ритуалом. Некоторых воинов он останавливал, положив руку на плечо, обменивался с ними несколькими словами и лично отмечал их лица пеплом либо красной пастой, проводя линии вдоль скул и бровей и под глазами.
— А что могу дать я? — спросил Хавсер.
Фит Богудар сидел рядом с ним и обгладывал с кости остатки сырого мяса. От постоянного металлического запаха крови у Хавсера сводило желудок.
— Ты отдашь свое сказание, этого будет достаточно, — ответил Богудар. — Но надо подойти к жрецу, чтобы он тебя отметил.
— У меня возникло предчувствие, — сказал Хавсер.
— Какое? — поинтересовался сидевший с другой стороны Ойе.
— Все это кончится тем, что меня торжественно принесут в жертву, чтобы почтить память Длинного Клыка.
— Хьольда! — расхохотался Ойе. — Эта идея кое-кому могла понравиться!
— Нет, так не делается, — возразил Богудар, вытирая губы. — Но если тебе так хочется, я могу перекинуться парой слов с ярлом.
Хавсер ответил ему хмурым взглядом.
— Ты думаешь, мы виним тебя в смерти Длинного Клыка? — спросил Богудар.
Хавсер кивнул.
— Нет, так не делается, — возразил Богудар, — Вюрд берет, и вюрд дает. Некоторые вещи кажутся более важными, а на самом деле они не имеют значения. То, что выглядит не заслуживающим внимания, потом оказывается самым важным. Это не ты отнял у нас Длинного Клыка. Просто ему настало время уйти. А ты дал Стае то, за что она тебе благодарна.
— Что же это?
Богудар пожал плечами:
— Меня.
— Ты очень высокого мнения о себе, Фит из аскоманнов, — заметил Хавсер.
— Я не это имел в виду. Но я приношу пользу. Я полезное оружие. Я неплохо потрудился ради ярла и Стаи. А я не был бы здесь, если бы это не было предначертано. Я не был бы здесь, если бы ты той весной не упал с Вышнеземья.
— Значит, я был не такой уж дурной звездой?
— Никто из нас не был бы здесь, если бы не предначертание. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— И все же я чувствую, что нахожусь здесь из милости.
— Что это значит? — спросил Богудар.
— Я думаю, что вы терпите мое присутствие, поскольку не знаете, что еще можно со мной сделать.
— О, мы многое могли бы с тобой сделать, — совершенно спокойно сказал Ойе, отгрызая очередную порцию мяса.
— Не обращай внимания, — посоветовал ему Богудар. — Смотри, они закрывают зал, значит, скоро начнем. Вставай, покажи, чего ты стоишь как скальд, и ты поймешь, что тебя держат здесь не только из милости.
Воины Тра пласталевыми топорами высекли над каждым входом в трюм обереги, такие же, какие ставил Медведь в ремонтном доке. Теперь пространство было закрыто, и никто не мог зайти снаружи до окончания церемонии. Антимузыка достигла своего апогея и смолкла.
Хавсер подошел к костру.

Найот Плетущий Нити, увенчанный раскидистыми рогами, возвышался над ним, словно бык саенети. Несмотря на потрескивающее пламя и раздирающий горло дым, Хавсеру было холодно. Он плотно запахнул вокруг шеи подаренную Битуром Беркау шкуру, но все равно дрожал в своем влажном комбинезоне. Кто-то, возможно жрец, подбросил в огонь сухие листья и какие-то семена, от которых появился неприятный сладковатый запах.
— Назови себя, — сказал Найот Плетущий Нити.
— Я Ахмад Ибн Русте, скальд Тра.
— Что ты принес к костру?
— Сказание об Улвуруле Хеороте по прозванию Длинный Клык, как повелевает мне мое призвание.
Жрец кивнул и помазал щеки Хавсера серой пастой. Затем он наклонился, держа у рта тонкую трубочку, сделанную из полой рыбьей кости. Хавсер только успел закрыть глаза, как Найот Плетущий Нити брызнул ему в лицо черной краской.
Глаза защипало от слез, но Хавсер повернулся лицом к воинам роты, окружившим костер, с самым уверенным видом, на какой только был способен. Он пытался контролировать дыхание, пытался не забыть о том, как надо держать темп и управлять голосом. В горле пересохло.
Уверенным повелительным жестом он протянул руку. Один из трэллов поспешно подал ему кубок, и Хавсер выпил, даже не посмотрев, не мьод ли это. Оказалось, что не мьод. Трэллы были проинструктированы относительно его биологических ограничений и не хотели случайно отравить скальда.
Хавсер сделал еще глоток разбавленного вина, прополоскал рот и вернул кубок.
— Первое сказание, — объявил он. — Услышанное от Олафера.
Олафер, сидевший в одной из групп воинов, встал, кивнул и поднял свой кубок. Его приветствовали оживленными возгласами.
— На Прокофьеве, — заговорил Хавсер, — сорок лет тому назад Олафер и Длинный Клык сражались против зеленокожих. Суровая зима, темное море, черные острова и толпы зеленокожих, словно галька на берегу. Тяжелая это была битва. Тот, кто ее видел, никогда не забудет. В первый день…

Некоторые части сказания сопровождались восторженным ревом, другие выслушивались в мрачном молчании. В каких-то местах вспыхивал смех, порой звучали горестные или сочувственные возгласы. Хавсер вошел в роль и сознательно выбирал обороты речи, которые производили наибольшее впечатление на собравшихся.
Единственной допущенной ошибкой стало его описание убитых врагов в одном из эпизодов сказания. Он назвал их «пиром для червей».
Кто-то остановил его рассказ. Это был Огвай.
Ярл поднял унизанную перстнями руку. Тяжелое кольцо в нижней губе подчеркивало выражение замешательства.
— Что это за слово? — спросил он.
Хавсер понял, что слово «черви» незнакомо ни одному из Волков. Оказалось, что он незаметно для себя перешел с ювика на низкий готик.
Странно, он же прекрасно знал, как звучит это слово на ювике.
— Ага. — Огвай кивнул и опустился на свое место. — Теперь понятно. Почему же ты сразу так не сказал?
— Извини, — ответил Хавсер. — Я прошел долгий путь и набрал столько же слов, сколько историй.
— Продолжай, — распорядился Огвай.
И он продолжал. Он прерывал сказание, когда ему советовали, и спал по нескольку часов, пока остальные пили мьод и беседовали. Иногда снова звучали барабаны и антимузыка, и кое-кто из воинов пускался в яростный антитанец — дикое, исступленное буйство, которое можно было сравнить только с пляской святого Витта. В трюме стало гораздо теплее, и когда Хавсера в очередной раз пригласили к главному костру, он вышел уже без шкуры.
Это было испытание на выносливость. Он ел подаваемую трэллами пищу и много пил, чтобы поддержать баланс жидкости. Истории, даже самые короткие и незначительные, неторопливо сплетали ткань жизни Длинного Клыка. На изложение четырехсот тридцати двух рассказов потребовалось немало времени.
Последним эпизодом должен был стать рассказ о смерти Длинного Клыка, в основе которого лежали воспоминания самого Хавсера и Йормунгндра Два Меча. Хавсер знал, что к тому времени, когда до этого дойдет, он выбьется из сил.
Но еще он знал, что эта часть должна быть лучшей из всех.
Однако до конца было еще далеко, больше шестидесяти эпизодов, когда Огвай поднялся на ноги. Перерыв на отдых закончился. Эска растолкал Хавсера. После очередного буйства грохот барабанов постепенно затих, и танцоры повалились на палубу, смеясь и протягивая руки к кубкам с мьодом.
— Что случилось? — спросил Хавсер.
— Выбор преемника тоже является частью поминок, — пояснил Эска.
В Тра было несколько человек, одаренных такими же способностями, как и Длинный Клык. Они тоже служили жрецами, и сегодня одному из них предстояло стать старшим и занять место Длинного Клыка.
Все они вышли вперед и опустились на колени перед Огваем. Разделенные прямым пробором волосы ярла обрамляли его лицо будто два потока черной воды. Он обнажился до пояса. Огвай запрокинул голову и поднял руки, напрягая мощные мускулы плеч и шеи. На снежно-белой коже выделялись мазки серого пепла. Вокруг глаз, как и у Хавсера, чернела краска.
В правой руке он держал ритуальный кинжал. Атам. 
Ярл начал говорить, монотонно перечисляя достоинства всех кандидатов по очереди.
Хавсер его не слушал. Атам, поза Огвая и сжимающая кинжал рука остро напомнили ему о фигуре в Библиотехе Лютеции, об истории, десятилетиями хранившейся в его голове, которую он осмелился рассказать только Длинному Клыку.
Он не сводил взгляда с атама.
Это был не просто похожий кинжал. Каспер Хавсер — опытный эксперт в подобных вещах — знал их типы и стили. Он не мог ошибиться.
Кинжал был тем же самым.
Хавсер вскочил на ноги.
— Куда ты? — окликнул его Богудар.
— Сиди, скальд, — добавил Ойе. — Сейчас не твой черед.
— Как он может быть тем же самым?! — воскликнул Хавсер, наблюдая за церемонией.
— О чем ты? — раздраженно спросил Ойе.
— Сядь и заткнись! — бросил еще один Волк.
— Как оказался здесь тот же самый кинжал? — не унимался Хавсер, показывая на атам.
— Сядь сейчас же! — зарычал Богудар. — Хьольда! Я тебя сейчас стукну, если не сядешь!
Огвай сделал выбор. Остальные кандидаты склонили головы в знак признания его власти. Избранный жрец поднялся на ноги и встал лицом к ярлу.
Новый жрец Тра был самым молодым из кандидатов. Аун Хельвинтр получил свое прозвище из-за длинных волос, которые, несмотря на его возраст, были белыми, словно снег в разгар зимы. Его лицо закрывала темная, почти черная, кожаная маска, а на плечах висела рыжевато-коричневая шкура. Аун был известен своей странной отстраненной манерой поведения и привычкой ввязываться в буйные схватки, из которых выходил живым только чудом. Вюрд сплелся в нем таким причудливым образом, что Огвай решил этим воспользоваться.
Предстоял еще один обряд. Хавсер ощутил сгустившуюся тишину. Он полагал, что ее причиной служит он сам.
Но он ошибся. Волки обернулись к одному из входов в трюм, и их золотистые глаза в свете костра злобно блеснули.
У входа появилась группа трэллов, сопровождавших перепуганного офицера с капитанского мостика «Нидхёгга». Они вошли, невзирая на оберегающий символ.
Огвай Огвай Хельмшрот перехватил атам левой рукой, а правой сжал секиру. Он решительно пересек зал, намереваясь обезглавить нарушителя.
Но на полпути сдержал свой порыв. Только идиот мог нарушить запрет и вторгнуться в помещение, где проходила церемония.
Только идиот или человек с сообщением настолько важным, что оно не могло ждать.

— Ну что, тебе понравилось сказание? — спросил Хавсер. — Я развлек тебя? Отвлек твои мысли?
— Это было довольно интересно, — сказал Длинный Клык. — Но это не лучшее из твоих сказаний.
— Уверяю тебя, это моя лучшая история, — сказал Хавсер.
Длинный Клык покачал головой. С его бороды сорвались капельки крови.
— Нет, у тебя будут более увлекательные сказания, — сказал он. — Да и сейчас это не самое лучшее из тех, что ты знаешь.
— Это самое тревожное происшествие в моей прежней жизни, — с некоторым вызовом ответил ему Хавсер. — В нем сильнее всего проявилось… зло.
— Ты сам знаешь, что это не так, — возразил Длинный Клык. — В своем сердце ты это сознаешь. Ты сам себе противоречишь.
Хавсер резко проснулся. На одно ужасное мгновение ему показалось, что он опять в Библиотехе или на снежной равнине вместе с Длинным Клыком, а может, и во дворе особняка горящего города Безмолвия.
Но это был только сон. Он снова лег, стараясь успокоиться, выровнять дыхание и унять лихорадочное сердцебиение. Всего лишь сон. Всего лишь сон.
Хавсер сел на кровати. Он чувствовал себя усталым и измотанным, как будто после кошмара или наркотического забытья. Мышцы рук и ног побаливали. Это было обычное состояние, вызванное искусственной силой притяжения.
Сквозь ставни в комнату пробивался золотистый свет, сглаживая шероховатости и придавая помещению теплый, уютный вид.
Послышался электронный звонок.
— Да? — отозвался он.
— Сэр Хавсер, уже пять часов, — произнес негромкий голос сервитора.
— Спасибо.
Он сел в кровати. Он чувствовал себя одеревеневшим и очень усталым. Давно ему не было так плохо. И нога опять разболелась. Может, в тумбочке у кровати найдутся обезболивающие средства.
Он доковылял до окна и нажал кнопку подъема жалюзи. Послышалось негромкое гудение, и в комнату хлынул золотистый свет. Он выглянул. Из окна открывался потрясающий вид.
Солнце, испускающее золотые лучи, только что поднялось над горизонтом. Перед ним во всем своем великолепии раскинулась Терра. За чертой уходящего терминатора он видел ночную тень и созвездия освещенных ульев, с другой стороны под солнечными лучами простирался голубой океан и бело-кремовые купы облаков, а внизу, мерцая огоньками, величественно проплывала суперорбитальная станция «Родиния». Ее орбита пролегала под платформой, на которой он находился. И это была…
«Лемурия». Да, точно. «Лемурия». Роскошный номер на нижнем уровне платформы «Лемурия». Хавсер посмотрел на стекло. Он увидел отражение своего лица, освещенного солнцем. Старик! Какой старый! Какой старый! Сколько же ему лет? Восемьдесят? Восемьдесят стандартных лет? Он содрогнулся. Этого не может быть. На Фенрисе его изменили, они…
Вот только на Фенрисе он еще не был. Он еще не покинул Терру.
Наслаждаясь золотистым светом, он посмотрел на свое испуганное лицо. И вдруг заметил лицо другого человека, стоящего у него за спиной.
Его охватил ужас.
— Как ты мог здесь оказаться?! — воскликнул Хавсер.
И проснулся.
В зале было темно и прохладно, а он, укрывшись своей шкурой, лежал на палубе. Он ощущал, как пол вибрирует от гула двигателей «Нидхёгга». Кошмарный сон вызвал холодную испарину, кожа покрылась мурашками.
Никто не видел Огвая после того, как церемония была прервана. По словам Фита, Тра получила срочное послание и задание изменилось, но ничего конкретного он не сказал. Хавсер, как обычно, и не надеялся, что ему все расскажут. Некоторое время он ждал, не возобновится ли церемония, но вскоре стало ясно, что все закончилось. Костры догорели и погасли, а воины Тра разошлись. Хавсер обнаружил, что почти все Астартес отправились в оружейные залы готовить снаряжение и доспехи, а остальные пошли в тренировочные камеры. Оттачивались клинки, доспехи подгонялись и полировались. Проводились небольшие усовершенствования, много внимания уделялось украшениям. Прикручивались связки бус и зубов. На кончиках болтерных снарядов появлялись оберегающие символы. В резком освещении оружейного зала Хавсер отметил, что Волки в своих кожаных костюмах выглядят как люди с ободранной кожей. Плетение шнуров и нашивки напоминали сухожилия, связки и мускулы.
На него никто не обращал ни малейшего внимания. Голова гудела от плохих снов, как будто он проспал слишком долго, и Хавсер побрел обратно в трюм.
Там пахло холодным дымом. Он коснулся дверных косяков в тех местах, где были нанесены обереги. Шероховатый металл свидетельствовал о том, что символы были стерты.
Хавсер вошел в холодное помещение и некоторое время постоял над дымившейся грудой углей на месте главного костра. В сером пепле поблескивали подношения, на палубе подсыхали лужицы пролитого мьода. Рядом валялись брошенные барабаны и систры. Кубки и блюда уже собрали трэллы. Нигде не было видно никаких ритуальных предметов, которыми пользовались волчий жрец Найот Плетущий Нити и ярл Огвай.
«Ты можешь идти куда захочешь».
Так сказал ему Длинный Клык.
«Ты ведь скальд. А значит, обладаешь большими привилегиями и правами. Ни один член Стаи не может тебе помешать, или удержать, или запретить совать нос куда угодно».
Хавсер отправился в покои ярла.
Огвай занимал каюту в самом центре корабля. Если считать «Нидхёгг» логовом Тра, то это помещение соответствовало самому темному и дальнему углу пещеры, где спал вожак. Здесь почти не было мебели, а роль перегородок выполняли завесы из металлических колец, похожие на кольчуги. Фенрисийский глаз Хавсера не обнаружил в холодном полумраке никаких следов тепла человеческого тела, а его нос учуял лишь остатки феромонов на разбросанных по полу шкурах.
К спальне Огвая примыкал оружениум. Бо  льшую часть выставленных предметов и устройств составляли трофеи, взятые ярлом с поверженных врагов. Здесь было и оружие ксеносов, о назначении которого Хавсер мог только догадываться: жезлы, посохи, веера, скипетры и какие-то мелкие устройства. На других полках и стеллажах размещалось оружие биологического происхождения: клыки, когти, шипы, копыта, мандибулы, жала. Кое-что хранилось в колбах с консервирующей жидкостью. Что-то было высушено. А несколько предметов тщательно отполировали, словно собирались ими пользоваться. Хавсер помедлил, пораженный невероятными размерами некоторых экспонатов. Один загнутый коготь в длину был не меньше его руки. Рядом лежала игла, не уступающая по величине настоящему гарпуну. Он попытался представить себе размеры их хозяев.
Следующий ряд стеллажей был посвящен огнестрельному оружию и всевозможным клинкам. Хавсер шел по проходу, пока не добрался до коллекции кинжалов и более коротких ножей.
Имелись здесь и атамы. Несколько штук фенрисийского производства. Хавсеру-хранителю было ужасно интересно узнать, откуда к Огваю попали остальные. Все они представляли собой бесценные реликвии Эры Раздора.
— Ты мог бы сам его об этом спросить.
Хавсер резко обернулся. Не колеблясь ни секунды, он схватил со стеллажа один из выставленных атамов и направил его в сторону заговорившей тени.
— Это ведь один из многих вопросов, который ты хотел бы ему задать, не так ли?
— Покажись, — потребовал Хавсер.
Внезапно атам вылетел из его руки. Хавсер ощутил болезненный удар, а затем какая-то сила вздернула его в воздух.
Он висел на кончике изогнутого когтя, зацепившись своей шкурой. Атам, который он только что держал в руке, подрагивал, вонзившись в стену. Хавсер попытался развязать узел, удерживающий шкуру. Она душила его. Он не мог освободить голову. Ноги отчаянно болтались, словно он крутил педали.
Потом его подняли и швырнули на палубу. Хавсер закашлялся и хватанул ртом воздух. Рядом с ним, упершись локтями в колени, присел на корточки Аун Хельвинтр.
— Мне все равно, кто ты такой, — сказал новый рунный жрец. — Но не смей грозить мне клинком.
— Я понял свою ошибку и постараюсь ее исправить, — с притворным смирением прокашлял Хавсер.
— Ты ведь что-то искал, верно? Что-то искал, но не нашел.
— Как ты узнал?
— У тебя очень громкие мысли, скальд.
— Что?
Аун Хельвинтр показал на полки с кинжалами и атамами:
— Его здесь нет. Того особого кинжала, который ты искал.
Кожа Хельвинтра под длинными белыми волосами казалась голубоватой, как лед. Вытянутое заостренное лицо напоминало клинок, а глаза были обведены краской. Казалось, он забавляется, словно какой-то хитрый и опасный северный бог-обманщик.
Хавсер в молчаливом изумлении уставился на рунного жреца. Он слышал голос Ауна Хельвинтра, но губы жреца оставались неподвижными.
— Степень твоего изумления, Ахмад Ибн Русте, — прожурчал рунный жрец, не открывая рта, — отражает твое бессознательное презрение к Шестому легиону Астартес.
— Презрение? Нет…
— Ты не в силах его скрыть. Мы варвары, арктические дикари, модифицированные генетическим путем, снабженные военной техникой, чтобы выполнять неприятную работу для наших более культурных повелителей. Это общепринятое мнение.
— Я ничего подобного не говорил, — запротестовал Хавсер.
— И даже не думал, по крайней мере сознательно. Но в глубине твоей души живет чувство покровительственного превосходства. Ты цивилизованный человек, и ты прилетел, чтобы нас изучать, словно какой-нибудь магос биологис. Ты наблюдаешь за неким примитивным племенем. Мы ведь похожи на зверей и слушаем шаманов. И вдруг… Великая Терра! Неужели шаманы обладают реальными способностями? Истинными силами? Неужели это не просто годи с бубенцами и погремушками, одуревшие от грибов и воющие на луну?
— Псайкеры, — прошептал Хавсер.
— Псайкеры, — эхом повторил Аун Хельвинтр.
Теперь он улыбался и разговаривал обычным голосом.
— Я слышал, что в некоторых легионах действительно есть псайкеры, — сказал Хавсер.
— В большинстве легионов они есть, — поправил его Хельвинтр.
— Но ведь такие случаи происходят чрезвычайно редко. Мутация…
— Мутация, в результате которой появляется псайкер, это бесценное достояние нашей расы, — заявил Хельвинтр. — Без псайкеров мы были бы навеки прикованы к Терре. Великие Дома навигаторов позволяют нам раздвинуть границы. При помощи астропатов мы получили возможность общаться через бездну. Но нельзя пренебрегать осторожностью. Необходим строжайший контроль.
— Почему?
— Потому что если мысленный взгляд проникает повсюду, нельзя предугадать, что посмотрит на тебя в ответ.
Хавсер поднялся и встал перед рунным жрецом.
— Какую цель преследовала эта демонстрация? Или ты хотел только напугать меня?
— Целью был страх. На какое-то мгновение ты подумал, что стал жертвой жестокой магии. Какого-то зла. Той ночью, много лет назад, у мертвого собора ты чувствовал то же самое.
Хавсер пристально посмотрел на жреца.
— Мне доступны твои воспоминания, которыми ты поделился с Длинным Клыком, — поведал ему Хельвинтр.
— Ты хочешь сказать, — заговорил Хавсер, — что мой коллега Навид Мурза был псайкером, а я об этом не знал?
— Скальд, ты прибыл из общества, которое признает и использует псайкеров. На Старой Терре ты встречал их чуть ли не каждый день. Разве ты узнавал их всех? А на Фенрисе можешь ли ты отличить напыщенного жреца от человека, который действительно наделен особым даром?
Хавсер поджал губы. Ответа у него не было. Хельвинтр наклонился и заглянул в его глаза.
— Дело в том, что твой коллега, вероятно, не был псайкером. Он обнаружил доступ к чему-то еще. И в этом весь смысл. В этом урок. Способности псайкера не существуют сами по себе. Они дают возможность привлечь более могущественные силы. И это просто другой путь к тому же самому «чему-то еще». Лучший путь. Более безопасный. Но даже на этом пути кроются ловушки. Если угодно, ты можешь назвать злом любое колдовство, осуществленное без жесткого псайкерского контроля.
— Послушать тебя, так я живу во вселенной магии, — заметил Хавсер.
— Так и есть, — согласился Хельвинтр. — Разве это не согласуется со всеми чудесами и ужасами?
— А как насчет кинжала? Это был тот самый кинжал.
— Он не был тем же самым. Но нечто хотело, чтобы ты так подумал. Нечто хотело, чтобы ты думал, будто Шестой легион Астартес манипулировал тобой и вторгся в твою жизнь в какой-то точке прошлого. Нечто хотело уничтожить твое доверие к нам и сделать нас врагами.
Он снял со стенда атам и показал его Хавсеру.
— Вот этим кинжалом пользовался Огвай. Ты его узнаешь, не так ли?
— Да, — подтвердил Хавсер.
— Ему придали сходство с тем клинком, который ты помнишь. Нечто проникло в твои воспоминания и изменило их, чтобы настроить против нас.
Хавсер непроизвольно сглотнул.
— Но что могло сотворить это? Кто на такое способен?
Хельвинтр равнодушно пожал плечами, словно ему было все равно.
— Возможно, это тот же самый, кто научил тебя говорить на ювике и вургене, как только ты прибыл на Фенрис.

Хельвинтр поднял руку и призывно махнул, хотя Хавсер был уверен, что в этом нет никакой необходимости. Фит Богудар уже покинул тренировочную камеру и шел к ним навстречу.
В зале для учебных боев на одной из палуб «Нидхёгга» было ужасно шумно. Клетка, только что оставленная Богударом, лязгнула и отключилась, но большинство других камер все еще были заняты, и в них со скрежетом и гулом метались механически управляемые клинки и копья. На открытой палубе, выстланной матами, Волки в кожаных доспехах проводили схватки на костяных дубинках.
Богудар, как и все остальные, в своем кожаном одеянии был похож на человека с содранной кожей. Из прорези лоснящейся кожаной маски сверкали золотистые глаза с черными зрачками. Он тренировался с двумя секирами, но даже не вернул оружие на стойку, а принес с собой.
— Жрец? — вопросительно произнес он.
— Для тебя есть задание.
— Я готов, — кивнул Богудар.
Хельвинтр посмотрел на Хавсера.
— Скажи ему то, что говорил мне, — приказал он.
— Я никогда не был воином, — заговорил Хавсер.
Богудар насмешливо фыркнул.
— Это и так всем известно, — заметил он.
— Могу я закончить? — спросил Хавсер.
Богудар пожал плечами.
— Я никогда не был воином, но Влка Фенрика сочла нужным изменить меня, одарив силой и скоростью. У меня появились физические возможности, но нет навыков.
— Он хочет научиться держать оружие, — подсказал Хельвинтр.
— Зачем? — удивился Богудар. — Он наш скальд. Мы его защитим.
— Он так захотел, и это его выбор. Считай, что научить его защищаться — это часть нашего долга по его охране.
Богудар с сомнением посмотрел на Хавсера:
— Нет смысла обучать тебя всему. Мы выберем что-то одно и на этом сосредоточимся.
— Что ты предлагаешь? — спросил Хавсер.

Секира представляла собой оружие с одним лезвием, посеребренным пласталевым навершием и метровой рукоятью, вырезанной из асахеймской кости. Отполированная костяная рукоятка отсвечивала желтоватыми бликами. Хавсер не имел представления, кость какого животного пошла на изготовление секиры, но ему сказали, что материал гибкий и прочный.
По крайней мере, для него.
Секира висела в пласталевой петле, пристегнутой к поясу кожаным ремешком.
— Не отставай, — предупредил его Медведь.
Хавсер и не думал отставать, но при такой жаре он ужасно потел, да и идти в ногу с Астартес было довольно трудно.
В этом отряде он был единственным обычным человеком; тщедушная фигура по сравнению с двумя десятками Астартес в полном боевом облачении, топавшими вместе с ним по тоннелю. Трэллы и слуги из числа людей следовали за ними на некотором расстоянии.
Во главе отряда, держа свой шлем под мышкой, шагал Огвай Огвай Хельмшрот. Воины не соблюдали строй, но по обе стороны от ярла держались Аун Хельвинтр и Йормунгндр Два Меча, а Найот Плетущий Нити и остальные волчьи жрецы замыкали группу.
Волки шагали целеустремленно, словно Огвай куда-то торопился. Хавсер недоумевал. Что может требовать такой срочности, если после сорока недель пути нельзя организовать более тщательно подготовленную вылазку. Они высадились сразу же, как только «Нидхёгг» встал на якорь на высокой орбите. Можно было подумать, что это срочное десантирование, но Хавсер был уверен в обратном. Руководствуясь исключительно показаниями приборов, они прорвались сквозь чудовищную атмосферную бурю, спустились под вулканический шельф и приземлились в глубоких защищенных посадочных колодцах.
На этой планете оказалось невыносимо жарко. Со всех сторон их окружали черные вулканические скалы, а воздух был пропитан вонью протухших яиц, что указывало на сернистые выделения. И сам воздух дрожал от жары. Сразу после спуска по трапу «Грозовой птицы» вслед за Богударом Хавсер почувствовал, как заложило уши. Значит, для обеспечения необходимых условий потребовалась установка искусственного климата.
В этом мире таких условий не было.
Посадочные колодцы и ведущие к центру планеты тоннели были ровными и гладкими, словно здесь поработали промышленные мелтеры. Стены переходов, пронизывающих вулканическую породу, мерцали неестественным стеклянным блеском. Снаружи постоянно слышался непрерывный гул сейсмической активности молодой планеты, отзывавшийся вибрацией под ногами. Сквозь стеклянно-гладкие стены и пол тоннелей просачивались дрожащие отблески бурлящего пламени, освещавшие им путь. Они оказались словно внутри стеклянной бутылки, брошенной в костер. Хавсера поражало странное сочетание чего-то древнего и современного. Подземные пещеры были очень похожи на старинные жилые помещения, каких он немало повидал в своей жизни за время работы в Консерватории, но здесь они появились совсем недавно и не были естественными образованиями. Кроме того, удивительным казалось странное несоответствие временного и постоянного: кто-то обладал мощными ресурсами, чтобы соорудить колодцы и залы в монолитной громаде гигантского вулкана и создать зону безопасного существования во враждебном мире. И то и другое было величайшим достижением строительных технологий.
И все же у Хавсера складывалось впечатление, что после окончания намеченного здесь действа, каким бы оно ни было, место будет покинуто. Строительство велось ради единственной цели. И подтверждением тому служило сооружение целого города в непригодном для жизни мире. Неизвестно, что здесь затевалось, но существовала вероятность непредвиденного развития событий. Это бесспорно. Иначе сюда не вызвали бы целую роту Влка Фенрика.
Кто бы ни организовал это строительство, он выбрал уединенное место, чтобы никто не попал под перекрестный огонь.
— Что это за место? — спросил Хавсер, с трудом поспевая за остальными.
— Тихо! — прошипел Медведь.
— Прошло сорок недель! Сколько еще я должен ждать, пока вы мне хоть что-то расскажете?
— Тихо! — еще настойчивее зашипел Медведь.
— Я не смогу сложить сказание, если не буду знать подробностей. — Хавсер намеренно повысил голос. — Это будет жалкая история, недостойная очага Тра.
Огвай остановился так резко, что идущая следом группа едва на него не налетела. Но воины послушно встали. Ярл оглянулся, отыскивая взглядом плетущегося позади Хавсера. Все Волки шли с полуоткрытыми ртами, оскалив зубы и часто дыша, словно псы в жаркий день.
— Что ему надо? — проворчал Огвай.
— Ярл, я спрашиваю, как можно оставаться скальдом, если мне ничего не рассказывают.
Огвай переглянулся с Ауном Хельвинтром. Рунный жрец на мгновение прикрыл глаза, протяжно вздохнул и кивнул.
Огвай ответил ему таким же кивком, после чего вновь повернулся к Хавсеру:
— Это место называется Никея.

Они вошли в просторный круглый зал, тоже высеченный в теле скалы. Стены комнаты блестели словно черное стекло с вкраплениями слюды, но почему-то напомнили Хавсеру отделанные костью залы Этта.
Их там уже ждали. Вдоль стен разместились Астартес Шестого легиона, но не из Тра. Они были из другой роты.
С каменной скамьи поднялся Амлоди Скарссен Скарссенссон, ярл Фиф.
— Ог! — рыкнул он, и ярлы под лязг нагрудников заключили друг друга в медвежьи объятия.
Огвай обменялся со Скарссеном несколькими отрывистыми фразами, а потом повернулся к другому вожаку, сидевшему рядом с ярлом Фиф.
— Лорд Гунн.
Огвай приветствовал его наклоном головы. Этот воин был старше и крупнее и Скарссена, и Огвая. Его навощенная борода разделялась на два острых клина, загнутых вперед и вверх, а левую сторону лица покрывали темные линии, повторявшие узор плетеной кожаной маски.
— Кто это? — спросил у Богудара Хавсер.
— Гуннар Гуннхильт, прозванный Владыкой Гуннов, ярл Онн.
— Это ярл Первой роты? — переспросил Хавсер.
Богудар кивнул.
Три роты. Три  роты? Что такого могло произойти на Никее, чтобы вызвать сюда три роты Волков?
Владыка Гуннов отодвинул Огвая и подошел к Хавсеру.
— Это и есть скальд? — спросил он.
Он обхватил огромными ладонями голову Хавсера и повернул лицом вверх, вглядываясь в его глаза, потом открыл ему рот и наклонился, принюхиваясь к дыханию, словно осматривал животное.
Наконец Астартес отпустил Хавсера и отвернулся.
— Уже началось? — спросил Огвай.
— Да, — ответил Скарссен. — Но пока только вступительная часть. Они еще не знают, что мы здесь.
— Я бы не хотел, чтобы они узнали, — заговорил Охтхере Вюрдмастер.
Вюрдмастер стоял позади сидевших ярлов среди нескольких других рунных жрецов, настороженно наблюдавших за происходящим. Все они часто дышали, слегка приоткрыв рты, но на жреца Скарссена вулканическая жара, казалось, не действовала. Даже пробивавшиеся сквозь стены пульсирующие отблески на его лице приобретали зеленоватый оттенок, словно холодное свечение. Вюрдмастер переглянулся с Ауном Хельвинтром. Между ними как будто что-то промелькнуло.
— Я бы не хотел, чтобы они знали, — повторил Вюрдмастер.
— Нас явно вызвали сюда из предосторожности, — сказал Владыка Гуннов. — Не забывайте об этом. Мы применим силу только в том случае, если вюрд обернется против нас. Но если это случится, придется действовать без пощады, помня лишь об одном — обеспечить безопасность главного объекта. Кто-то или что-то, препятствующее нам в подобной ситуации, должно быть уничтожено. Это всем ясно? И неважно, кто это будет. Это наш долг. Постарайся, чтобы это дошло до всех воинов Тра.
Вюрдмастер кашлянул.
— Что-то хочешь сказать, жрец? — спросил Владыка Гуннов.
Вюрдмастер кивком указал на Хавсера.
— Ты сказал, что здесь можно разговаривать безопасно, — заметил Владыка Гуннов.
— Настолько безопасно, насколько это возможно, — ответил Вюрдмастер. — Но я не вижу необходимости обсуждать стратегию Стаи в присутствии скальда. Он может где-нибудь подождать.
— Варангр! — позвал Скарссен.
От стены отошел его герольд.
— Слушаю, Скарсси.
— Вар, отведи куда-нибудь Ибн Русте.
— Куда, Скарсси?
— Я думаю, его сразу после высадки надо было отправить в тихую комнату.
— В самом деле, Скарсси? В тихую комнату?
— Да, Вар! — резко бросил Скарссен. Потом повернулся к Владыке Гуннов. — Какие-то проблемы?
Владыка Гуннов пожал плечами и усмехнулся, издав короткое утробное урчание леопарда.
— Вальдор особо подчеркнул, чтобы мы не совершали никаких провокаций, но мы ведь подчиняемся не его приказам, верно, жрец?
Вюрдмастер неторопливо наклонил голову:
— Как тебе будет угодно, Владыка Гуннов.
— Мне здесь вообще ничто не угодно. Даже просто здесь находиться и то не угодно. Мне не нравится предмет этого совета, не нравится, что ставки так высоки, не нравится дьявольское политиканство и хождение вокруг да около. Но вот запереть этого коротышку в тихой комнате доставит мне некоторое удовольствие.
Все Волки в зале рассмеялись. Хавсера пробрала дрожь.
— Сюда, — позвал его Варангр.
Герольд Фиф направился к выходу, но Вюрдмастер задержал Хавсера:
— Мне говорили, что ты был с Длинным Клыком, когда его нить оборвалась.
— Да, я был с ним.
— Не забывай, куда он тебя ведет, — посоветовал Вюрдмастер. — Он увел бы тебя и дальше, если бы осмелился.

Варангр и Хавсер покинули зал и стали спускаться по тоннелю к загадочной «тихой комнате». Едва они шагнули в проход, как Хавсер ощутил тошноту.
— Достает до самых кишок, верно? — самодовольно спросил Варангр. — Как нож. Нет, как раскаленное клеймо.
— Что это?
— Это они, — ответил герольд, как будто этого было достаточно.
Пол тоннеля дрожал от тектонического гула, за стекловидными стенами полыхали оранжевые потоки лавы. У Хавсера перед глазами все расплывалось. Чтобы не упасть, он, не обращая внимания на опасность обжечься, прислонился к стене тоннеля.
— Ты привыкнешь, — заверил его Варангр. — Даже не знаю, что хуже: ощущать их присутствие или чувствовать их противодействие.
В конце тоннеля из-под потолка на них смотрел глаз оберега.
Они прошли под ним, и Варангр направил Хавсера в просторную квадратную комнату, лишь немного уступавшую по величине залу, в котором остались фенрисийские ярлы. Пол здесь образовывал слой серой пирокластической породы, а свет от раскаленной лавы проникал сквозь стены и потолок. На серых каменных блоках, высеченных из пластинчатых глыб, сидели шесть фигур. Как только Варангр и Хавсер появились у входа, все они одновременно встали и повернулись в их сторону.
— Можешь закусить. — Варангр показал на поднос, стоявший на каменном блоке поменьше.
На подносе лежали сухие пайки, стояли кувшин с нагревшейся водой, фляга с мьодом и блюдо, закрытое крышкой. Хавсер по запаху сразу определил, что под крышкой находится сырое мясо, которое уже начало портиться от такой жары.
— Располагайся, — бросил ему Варангр и ушел.
Хавсер стал рассматривать стоящие перед ним фигуры.
Все они были высокими, выше, чем он сам, и все были женщинами, одетыми в искусно украшенные доспехи с высоким воротом. В свете вулканической лавы их броня казалась золотой либо бронзовой. Несмотря на жару, на каждой из женщин был еще и длинный плащ из роскошной темно-красной ткани. С поясов и пластин брони свисали тонкие пергаменты, манускрипты и молитвенные свитки, прикрепленные алыми восковыми печатями и лентами. Каспер Хавсер мог перечислить несметное количество основательных исторических исследований на тему огромного значения и применения молитвенных лент. Он хорошо знал, каким важным и психофизически мощным считалось записанное слово в примитивных культурах. Во многих древних человеческих цивилизациях молитвы, заклинания или проклятия, записанные обрядовым способом и прикрепленные к человеку во время ритуала, считались наделенными сверхъестественной силой. Они оберегали своего владельца, отводили от него зло и привлекали удачу, а также превращали желаемое будущее в реальность.
То, что у этих женщин, словно у пилигримов древности, имелись подобные украшения, казалось Хавсеру самым ярким признаком язычества, какой он когда-либо видел в своей жизни. Учитывая довольно долгий период, проведенный им с Влка Фенрика, это говорило о многом. Обитателей Фенриса формировал суровый климат планеты. Эти женщины обладали холодной привлекательностью, а их оружие и доспехи явно были продуктом высоких технологий Терры. Каждая держала длинный серебристый меч — силовой клинок невероятной красоты. Острия мечей упирались в пол у ног женщин. Закрытые броней руки покоились на рукоятях.
Ни на одной из них не было шлема, но решетчатые горжеты золотых доспехов поднимались до середины лица, скрывая рот и нос. Глаза без носа и рта. Глаза над золотой решеткой. Они вызвали в нем старые воспоминания, потускневшие и далекие. Рот, улыбающийся рот под закрытыми шлемом глазами.
Глаза этих женщин смотрели внимательно, не мигая. Их головы были гладко выбриты, за исключением длинного пучка на затылке.
— Кто вы? — спросил он, вытирая пот с липкого лба.
Они не отвечали. А ему не хотелось на них смотреть. Это было очень странно. Голова закружилась сильнее, чем прежде, и к горлу подступила тошнота. Перед ним стояли прекрасные женщины с великолепными фигурами, но у него не было ни малейшего желания смотреть в их сторону. Куда угодно, только не на них. Они словно отталкивали его взгляд. Само их присутствие вызывало дрожь.
— Кто вы? — отвернувшись, повторил он. — Что вы такое?
Никакого ответа. До него донесся тончайший скрип меча, поднятого с пола. Хавсер, не оборачиваясь, выхватил секиру. Он сделал это одним плавным и уверенным движением, как учил Богудар: левой рукой обхватил оголовок, прижал его большим пальцем и почти подбросил оружие, высвобождая из пласталевой петли, а затем перехватил рукоять посредине правой рукой, а левую передвинул вперед, так что секира оказалась почти на уровне груди, готовая нанести удар.
Словно продолжением тектонического гула низкий раскатистый голос пророкотал команду.
Хавсер осмелился поднять взгляд, но не ослаблял хватку и не опускал секиру.
Прекрасные и жуткие женщины окружили его. Держа мечи обеими руками, они нацелились прямо на него. Каждая из них могла прервать его жизнь одним лишь движением запястья.
Голос опять загремел. На этот раз он звучал громче: горловой звериный рык, смешанный с вулканическими взрывами готового к извержению вулкана.
Женщины все, как одна, отступили на шаг назад и встали по команде «вольно», подняв мечи на правое плечо и никому не угрожая. Голос воспроизвел еще одну фразу, на этот раз мягче, и женщины отошли назад, разорвав кольцо вокруг Хавсера.
Хавсер решил держаться от них подальше и прошел вглубь комнаты. Впереди, освещенный красноватыми отблесками огня, показался огромный темный силуэт. Голос исходил от него.
Хавсер слышал тихое частое дыхание, как будто там находился страдающий от жары зверь.
Голос снова зазвучал, и Хавсер почувствовал, как на его низкие раскаты отзывается дрожью брюшная диафрагма. Страх пробрал его до костей, но, как ни странно, это чувство оказалось приятнее, чем болезненное отвращение, внушаемое женщинами.
— Я не понимаю, — произнес Хавсер. — Я не понимаю, что ты мне говоришь.
Раскаты голоса опять прокатились по залу.
— Сэр, я слышу ваши слова, но не понимаю этого языка, — объяснил Хавсер.
Силуэт пошевелился, открылось лицо, и Хавсер увидел его.
— А мне говорили, что ты освоил наречия Влка Фенрика, — сказал Леман Русс.

Глава 10
ОЧЕВИДЕЦ

Король Волков выпрямился, словно гигант-элементаль, пробуждающийся от земной дремоты.
— Ювик. Вурген, — напомнил он. — Меня заверили, что ты бегло говоришь на этих наречиях.
Каждый слог его речи сопровождался отчетливым рычанием, характерным для всех Астартес Фенриса. Размеры примарха заворожили Хавсера. Он во всех отношениях превосходил Астартес. Возникло ощущение встречи с богом. Как будто пробудилась к жизни одна из безупречно пропорциональных статуй классической античности, увеличенная по сравнению с человеческими стандартами на пятьдесят, а то и на семьдесят пять процентов.
— Ну? — нетерпеливо спросил Русс. — Или ты разучился говорить даже на низком готике?
— Сэр, я… — промямлил Хавсер. — Сэр… вы сейчас говорите на низком готике?
— Да.
— Тогда я ничего не понимаю. — Хавсер отчаянно пытался заставить свой голос звучать не слишком жалобно и тонко. — До того как меня привели в эту комнату, я мог говорить на ювике и вургене. С другой стороны, до посещения Фенриса я не знал ни одного из этих наречий, так что думайте как хотите.
Король Волков задумчиво помолчал.
— Думаю, это подтверждает мнение Вюрдмастера и остальных. Тебя тайно изменили, Ахмад Ибн Русте. В какой-то момент до твоего прибытия на Фенрис твой разум подвергся воздействию, возможно со стороны псайкера.
— Аун Хельвинтр говорил мне то же самое, сэр. Скорее всего, так и было. Если это правда, я не могу доверять сам себе.
— Тогда представь, что чувствуем мы.
Хавсер уставился на Короля Волков.
— Но почему же вы меня до сих пор терпите? Я не достоин доверия. Я зло.
— Присядь-ка. — Король Волков огромной рукой показал на ближайшую каменную скамью. — Присядь, и мы с тобой поговорим.
Сам Король Волков уже сидел на такой же скамье. Рядом с его рукой пенился мьодом большой серебряный кубок. Броня примарха казалась почти черной, словно закоптилась или вышла черненой из кузницы, но Хавсер подозревал, что это эффект, создаваемый здешним освещением. При естественном свете она, должно быть, цвета грозовых туч.
Таких тяжелых и обильно усыпанных боевыми отметинами силовых доспехов ему еще не доводилось видеть. По сравнению с ними проигрывали даже внушительные каркасы терминаторов. Многочисленные вмятины и царапины выглядели своеобразным украшением, сродни гравировкам и орнаментам на основных пластинах. С плеч Русса ниспадала черная волчья шкура. Казалось, она закрывает и оберегает его, как лес укрывает горные склоны или грозовые тучи — вершину. Кожа на гладко выбритом лице отсвечивала мраморной белизной. Вблизи Хавсер даже разглядел на ней веснушки. Король Волков отпустил длинные волосы. Толстые косы с вплетенными отполированными камнями на концах спускались ему на нагрудник. Остальные волосы, покрытые лаком, торчали в разные стороны наподобие шипов. От воинов Тра Хавсер слышал немало историй о Короле Волков. В них говорилось, что волосы у него рыжие, цвета ржавчины или расплавленной меди. Хавсер увидел другое. Ему показалось, что грива Короля Волков светлая и пропитана кровью.
Русс посмотрел, как усаживается скальд, потом отхлебнул из своего кубка. Он все еще дышал полуоткрытым ртом, как огромное млекопитающее, неспособное снять шкуру, несмотря на досаждающую жару.
— Эта комната подтвердила произведенные с тобой изменения.
— Они назвали ее тихой комнатой, — вспомнил Хавсер. — Сэр, кто эти женщины?
Он рукой показал на застывшие у выхода фигуры, но не смог заставить себя на них посмотреть.
— Члены Безмолвного Сестринства, — ответил Русс. — Это древний терранский орден. Некоторые называют их нуль-девами.
— Почему они кажутся мне такими… отталкивающими?
Русс усмехнулся. При этом на его лице возникло странное выражение. Удлиненный фильтр над тяжелой нижней губой в сочетании с высокими веснушчатыми скулами придавал его лицу сходство со звериной мордой, а улыбка напоминала угрожающий оскал.
— В этом их основное назначение… кроме того, они дерутся как дьяволы. Они пустышки. Неприкасаемые. Псиинертные. Генетические парии. Пока мы с ними, никто на Никее не сможет нас увидеть или проникнуть в наши мысли. Такие же, как они, рассеяны по всем залам, и одного их присутствия достаточно, чтобы скрыть прибытие Влка Фенрика. Тем не менее Гунн настаивает, чтобы я оставался непосредственно рядом с ними.
— А зачем все это?
— Не хочу расстраивать своего брата.
— Почему? Что он мог сделать? — Хавсер напряженно сглотнул.
На самом деле он хотел задать другой вопрос: который брат?
— Одну глупость, о которой мы все уже давно сожалеем, — сказал Русс. — И мы собрались здесь, чтобы убедиться в правильности его решения. Если же этого не произойдет, мы должны принять меры, чтобы свести последствия его ошибки к минимуму.
— Вы говорите о еще одном примархе.
— Да.
— И вы говорите о возможном применении оружия против примарха?
— Да. Если потребуется. Смешно. Мне всегда достается грязная работа.
Король Волков поднялся на ноги и потянулся.
— В тот момент, когда ты вошел сюда, сэр, — заговорил Русс, передразнивая почтительный тон Хавсера, — непонравившиеся тебе сестры заблокировали то, что управляет твоей головой. Мне было бы очень интересно узнать, кто тебя направляет.
— Направляет?
— Дорогой мой Ахмад Ибн Русте, очнись и посмотри вокруг. Ты шпион. Пешка в очень долгой игре.
— Шпион? Поверьте, у меня и в мыслях не было ничего подобного, сэр! Я…
— Заткнись, маленький человечек! — рыкнул Король Волков. Одних вибраций его голоса хватило, чтобы швырнуть Хавсера обратно на скамью. — Знаю, что не было. Мы потратили немало времени, чтобы тебя проверить. Мы хотим знать, что ты за шпион: обычный разведчик, собирающий информацию, или же тебя прислали с более коварной миссией. Нам необходимо знать, кто тобой управляет и кто двадцать лет назад прислал тебя сюда, чтобы проникнуть в ряды Влка Фенрика.
— Это был мой выбор. Я остановился на Фенрисе из чисто научного интереса и…
— Нет, — прервал его Леман Русс. — Все было не так. Это ты так думаешь. И чувствуешь так, как думаешь. Но это неправда.
— Но…
— Это неправда, и со временем ты сам все поймешь.
Король Волков снова опустился на скамью и повернулся к Хавсеру. Слегка наклонившись, он заглянул в его глаза. Хавсер задрожал. Он не мог унять дрожь.
— Люди считают воинов Шестого легиона свирепыми дикарями. Но ты провел с нами достаточно много времени, чтобы понять, что это не так. Мы воюем с умом. Мы не просто с воем бросаемся в драку, хотя со стороны это выглядит именно так. Мы собираем достоверную информацию и пользуемся ею. Мы используем каждую трещину, любую слабость. Мы безжалостны, но не безрассудны.
— Мне говорили об этом. И я многое видел своими глазами. И слышал, как этот урок ярл Огвай повторял для воинов Тра.
— Ярл Огвай знает, как я управляю своим легионом. Иначе он не был бы ярлом. В войне я придерживаюсь определенной философии. Это тебя удивляет?
— Нет, сэр.
— Тебя к нам могли подослать враги или потенциальные враги. И вместо того чтобы избавиться от угрозы, я собираюсь воспользоваться случаем. Ты хочешь мне помочь?
— Я готов, сэр, — поспешно ответил Хавсер.
— Твоя нить может оборваться, — сквозь улыбку пророкотал Леман Русс. — Но я хочу, чтобы ты испытал лед и заставил тех, кто тебя послал, себя обнаружить.

Русс снова поднялся со скамьи.
— Женщины! — крикнул он и широким жестом приказал Сестрам Безмолвия следовать за ним.
Все шестеро одновременно подняли длинные мечи на правое плечо, демонстрируя готовность охранять примарха, и Хавсер услышал одновременный скрип шести клинков по камню.
Русс еще раз отпил из кубка с мьодом и направился к выходу в противоположной стене комнаты. Хавсер, следуя за примархом, получил возможность оценить широкий меч, висевший на его спине в кожаных ножнах с отделкой из перламутра. Красота клинка поразила его. Меч завораживал, как завораживает приближающаяся буря или пасть могучего хищника за мгновение до атаки. Меч Короля Волков был длиннее, чем сам Хавсер. Он бы не поместился в сколоченный для скальда гроб.
Воительницы в золотых доспехах, словно почетная стража, выстроились по трое с каждой стороны. Хавсер так и не успел убрать в ножны свою секиру, и побелевшие пальцы продолжали сжимать нагревшуюся рукоять.
Переход оказался коротким и после спуска по нескольким грубо высеченным ступеням вывел их в огромный зал с высоким потолком. После тесноты коридоров и тихой комнаты у Хавсера перехватило дыхание. Когда-то в потоке лавы здесь образовался пузырь, который после отвердения так и остался в теле скалы. Нижнюю часть выровняли при помощи мелтеров, а верхняя часть пещеры так и осталась сводчатой, что придавало ей сходство с церковным нефом. В теплом воздухе слышался гул множества голосов, но в огромном пространстве почти не было слышно эха.
В этом зале располагался командный пункт. На металлических листах, устилавших пол, стояли портативные генераторы, обеспечивающие работу когитаторов и передвижных вокс-передатчиков. Здесь имелось искусственное освещение, а у каждого выхода, как заметил Хавсер, стояли автоматические орудия и генераторы силового поля. При устройстве этого опорного пункта строители не забыли об обороне. С потолка через весь зал тянулись ряды имперских знамен и штандартов, неподвижно повисших в жарком воздухе. Эти военные символы, почетные свитки и полотнища с золотым шитьем свидетельствовали о величии Империума Человечества. Даже здесь, во временном убежище внутри горы, устроители сочли необходимым украсить зал, словно он находился во Дворце Терры.
На командном пункте Хавсер мог наблюдать любопытное смешение самого разного персонала. Сотни людей и сервиторов сновали во всех направлениях, выполняя свою работу. В углах колоссального зала замерли Сестры Безмолвия, распространявшие свое неприятное влияние по всему помещению. За пультами в основном работали офицеры в форме Имперского Флота и корпуса Гегемонии, а среди слуг Хавсер заметил трэллов Шестого легиона и других подразделений.
Но самыми впечатляющими фигурами здесь были гиганты в золотой броне. В зале их насчитывалось не меньше дюжины, и каждый внимательно следил за ходом работы. Их красивые доспехи были не столь массивными, как у Астартес, но отличались более искусной отделкой, выдававшей работу лучших мастеров. Некоторые гиганты стояли с непокрытыми головами, другие были в конических шлемах с красным плюмажем и поблескивающими зеленым зрительными линзами.
Это были Кустодес, преторианская гвардия, телохранители Высшей Терры. Их постчеловеческие организмы были созданы по иному принципу, чем Астартес и примархи, и они занимали промежуточную ступень между теми и другими. Кустодес было сравнительно мало, но по своим способностям они превосходили Астартес.
— Я думаю… — заговорил Хавсер.
— Что? — резко спросил Русс и повернулся к идущему позади скальду. — Что ты сказал?
— Я думаю, воины Легио Кустодес могут находиться здесь только по одной причине.
— Значит, ты думаешь правильно, — отрезал Русс.
— Он здесь, — сказал Хавсер.
— Да, он здесь.
Каспер Хавсер запрокинул голову и посмотрел на потолок из оплавленной до состояния стекла скальной породы. Свет магмы по-прежнему пульсировал внутри вулкана, но в своем воображении он видел другой свет. Он никогда не думал, не осмеливался надеяться, что может оказаться в такой близости от…
— Он здесь? — прошептал Хавсер.
— Да! И потому мы должны следить за своим поведением.
Король Волков нетерпеливым жестом подозвал одного из благородных воинов, стоявшего неподалеку от входа и наблюдавшего за командой операторов. Воин уже заметил сердитого примарха. Как и все остальные в этом зале. Золотые воины со всех сторон торопливо собирались к Леману Руссу, как будто не хотели заставлять его ждать.
А может, они не хотели надолго оставлять его одного, чтобы не возникло проблем.
Кустодий добрался до них первым. Вблизи стало видно, насколько живописна поверхность его золоченых доспехов. Вокруг замков ворота, на плечах и груди извивались змеи. Наручи и перчатки были украшены солнцами, лунами и звездами во всех фазах. Кроме них, были деревья, языки пламени, алмазы, кинжалы, символы таро и открытые ладони. С поверхности брони смотрели глаза и циркумпункты. Историк-символист Хавсер видел целую жизнь в каждой пластине доспеха, видел геральдическую и культурную значимость каждого символа и гравировки, каждой надписи и рисунка. Этот человек был ходячим артефактом. Его силовые доспехи можно было считать неполным, но занимательным пособием по эзотерическим увлечениям человечества.
Поверх брони кустодий носил длинный алый плащ и килт такого же цвета, прикрытый боевым фартуком из клепаной кожи. Закрытый конический шлем с густым плюмажем делал его еще выше. Он посмотрел на Короля Волков сквозь неярко светящиеся зеленые линзы и почтительно склонил голову.
— Мой лорд, что-нибудь случилось? — спросил он суховатым из-за вокс-транслятора тоном.
— Я только говорил, что мы должны следить за своим поведением, Константин.
— Верно, мой лорд. Но что привело вас сюда? Я думал, вы отдыхаете в тихой комнате. Мы сейчас немного заняты.
— Понятно. Константин, это скальд роты Тра. Я полагаю, он может здесь немного осмотреться. Скальд, познакомься, это Константин Вальдор, претор Кустодес. Изобрази восхищение. Это важная птица. Его обязанность — охранять моего отца.
— Мой лорд, не могли бы мы поговорить наедине? — спросил Вальдор.
— Константин, я же представляю вас друг другу, — резко ответил Русс.
— Я настаиваю.
Голос Вальдора из вокс-динамиков прозвучал почти угрожающе. К нему подошел еще один кустодий и двое Астартес в полном боевом облачении — один в темно-красных доспехах, а второй в пепельно-сером доспехе терминатора с зеленой отделкой. Из шлема терминатора, словно бивень, торчал длинный рог. Многие офицеры, работавшие поблизости, стали поглядывать в их сторону. На стрекозиных крыльях прилетели два херувима-сервитора ростом с младенцев. Их лица заменяли серебряные маски, а крылышки жужжали и едва заметно двигались, словно лопасти мотора.
— Знаешь что? — заговорил Король Волков. — Последнему, кто осмелился настаивать, я открутил руки и засунул ему в задницу.
Херувимы пискнули и упорхнули за спину Вальдора.
— Мой лорд, — спокойно произнес Вальдор, — ваша любимая игра в короля варваров весьма забавна, но сейчас мы очень заняты…
— Эх, Константин! — со смехом воскликнул Русс. — Я так и знал, что ты это скажешь!
Он открытой ладонью шутливо хлопнул Вальдора по плечу, но Хавсер был уверен, что от удара на золоченых доспехах осталась вмятина.
— Лорд Русс, я вынужден поддержать Вальдора, — заговорил Астартес в красной броне. — Здесь не место для… — Его голос умолк, сменившись щелчком выключенного вокса, но кивок указывал на Хавсера.
— Того, кто размахивает секирой, — закончил Астартес.
Хавсер вдруг вспомнил, что все еще держит оружие в руке. Он быстро сунул секиру в петлю на поясе.
— Смотри-ка, скальд, — сказал Король Волков, взмахом руки указав на собравшуюся четверку, — как они на тебя ополчились. Видишь этого в красном? Это Ралдорон, магистр ордена из легиона Кровавых Ангелов моего брата Сангвиния. А этот громила в сером — Тифон, первый капитан из Гвардии Смерти. Хорошенько запомни их имена, чтобы во всех деталях и подробностях рассказать об этом дне у очага Тра.
— Достаточно, мой лорд, — сказал Тифон. — В целях безопасности…
— Ого! Ты превышаешь свои полномочия, первый капитан! — воскликнул Русс, сделав шаг вперед и обвиняющим жестом ткнув пальцем в грудь Астартес в серых доспехах. — Ты не должен… Ты не смеешь говорить «достаточно» примарху.
— Тогда, возможно, я смею, — раздался еще один голос.
Все повернулись. Новоприбывший обладал ростом Лемана Русса и харизмой звезды первой величины. И если Русс со своей золотисто-кровавой гривой служил воплощением первобытной энергии, этот гигант являл собой свет и эстетическое совершенство. Рядом с этой парой померкли даже величественные Кустодес.
— Да, — ворчливо буркнул Русс. — Полагаю, ты смеешь.
Он оглянулся на Хавсера:
— Ты знаешь, кто это?
— Нет, сэр, — промямлил Хавсер.
— Ладно, сэр, этот сэр — мой брат Фулгрим.
Примарх Детей Императора был облачен в красные с золотом доспехи великолепной работы. Белые волосы обрамляли столь прекрасное лицо, что на него было больно смотреть. Он коротко и вежливо улыбнулся Хавсеру.
— Тебя раздражает пребывание в тихой комнате, брат? — спросил Фулгрим.
— Да, — глядя в сторону, ответил Русс.
— Но ты понимаешь, что должен провести там еще какое-то время? Твое появление может послужить причиной взрыва, особенно если ему станет известно, что именно ты добиваешься его осуждения.
— Понимаю, понимаю, — нетерпеливо бросил Русс.
Фулгрим снова улыбнулся:
— Постарайся сдерживать свои чувства. Если о твоем присутствии не узнают, имеющиеся у нас доказательства будут более вескими. Твой Судьбостроитель уже готовится поведать свое сказание.
— Ладно. Как только с секретностью будет покончено, я перестану прятаться за спинами сестер, — проворчал Русс. — И все-таки, — огорченно добавил он, — как бы мне хотелось увидеть его лицо во время выступления Вюрдмастера. Или, по крайней мере, в будущем услышать описание этого события из уст моего скальда.
Король Волков схватил Хавсера за плечо и вытолкнул вперед, слегка встряхнув для пущей выразительности.
— Брат, мы стараемся относиться к тебе со всевозможным терпением, — заметил Фулгрим.
— Мой лорд, прошу вас, — вмешался Вальдор. — Сейчас неуместно…
— Ты так и не дал мне представить его как следует, — заявил Русс, прервав кустодия. — Не слишком-то вежливо с твоей стороны. Это скальд Тра, известный как Ахмад Ибн Русте, а также Каспер Ансбах Хавсер.
На несколько мгновений все замолчали.
— Злобный пес, — бросил ему Фулгрим.
Вальдор поднял руки к своему остроконечному шлему, отключил зашипевшие сжатым воздухом зажимы, снял головной убор и передал его второму кустодию.
— Вы решили немного поиграть с нами, мой лорд? — спросил он, стараясь говорить в шутливом тоне.
На выбритой голове Вальдора белела подросшая щетина, орлиный профиль придавал лицу глубокомысленное выражение. Похоже, улыбаться ему доводилось не слишком часто.
— Да, Константин, — промурлыкал Русс. — Мне стало скучно в тихой комнате, надо было как-то развлечься.
— Вы могли бы чуть раньше назвать нам имя этого человека, — сказал Вальдор.
Он взял у своего спутника портативный сканер и проверил Хавсера.
— Разве моя личность имеет какое-то значение? — спросил Хавсер.
— Безусловно, Каспер, — ответил ему Фулгрим.
— Вы меня знаете? — От изумления он начал заикаться.
— Нас проинструктировали, — раздался в вокс-трансляторе шлема потрескивающий голос Ралдорона.
— Каспер Хавсер, известный и выдающийся ученый, — заговорил Тифон, — основатель и директор Консерватория, заслужившего личное одобрение Императора. — Тифон снял увенчанный рогом шлем, открыв нервное лицо, обрамленное бородкой и длинными темными волосами. — Неожиданно уволился по собственному желанию около семидесяти стандартных лет назад и впоследствии пропал, возможно во время необъяснимого и рискованного путешествия на Фенрис.
— Вам все обо мне известно, — выдохнул Хавсер.
— Надо ввести его в курс дела, — предложил Константин Вальдор.

— Из ваших слов выходит, что вся моя жизнь шла по чьей-то указке, — сказал Хавсер, игнорируя жужжавших вокруг него сервиторов.
— Возможно, так оно и было, — подтвердил Вальдор.
— Это не укладывается у меня в голове, — вздохнул Хавсер.
— Сколько еще людей должны тебе это сказать, чтобы ты прислушался? — нетерпеливо пророкотал Русс.
— Мой лорд, прошу вас, — мягко упрекнул его один из Кустодес.
— Константин, придерживай своего щенка! — зарычал Русс.
Вальдор кивнул кустодию, и тот снял украшенный гравировками шлем, открыв моложавое лицо.
— Амон Тавромахиан далеко не щенок, Король Волков. Не надо на него нападать.
Русс расхохотался. Он сидел на краю приподнятой платформы, на которой располагался командный пункт, и наблюдал за ходом биологического исследования. Стоявший рядом Фулгрим скрестил руки на груди, усмехнулся и покачал головой.
Хавсера отвели в тот угол главного зала, где находилась медицинская часть, и предложили лечь на кушетку. Специалисты из числа медперсонала установили на его теле датчики и начали биометрическое сканирование. Сервиторы смазывали гелем участки кожи, чтобы обеспечить хороший контакт.
— Я отправился на Фенрис движимый жаждой исследований и знаний, которая одолевала меня с самого детства, — заговорил Хавсер, сознавая, что говорит извиняющимся тоном. — Решение было вызвано разочарованием, когда после долгой и преданной службы делу Объединения меня отодвинули в тень. Я был огорчен. Я испытывал неудовлетворенность. Я решил отказаться от смешного политиканства Терры, отвергавшей мои усилия, и, оставаясь историком-культурологом, отправиться в один из самых диких и таинственных миров Империума.
— Несмотря на то что с самых юных лет ты испытывал непреодолимый страх перед волками? — спросил Вальдор.
— На Фенрисе нет волков, — возразил Хавсер.
— Ты же знаешь, что они есть, — с утробным рычанием в голосе пророкотал Русс. — И знаешь, что это за волки.
Хавсер вдруг осознал, что у него дрожат руки.
— Тогда… Тогда, если вы ищете глубинные психологические причины, я, вероятно, решил встретиться с детскими страхами лицом к лицу.
Из другого зала к ним подошел Аун Хельвинтр. Перебрасывая из руки в руку отполированные морские раковины, он присел на соседнюю кушетку. Его колоссальный вес заставил металлический каркас жалобно скрипнуть.
— Сомнительно, — произнес он. — Я думаю, причина в страхе. В особом страхе. Он обладает силой. Мне кажется, именно благодаря страху они нашли к тебе подход. И все же мы никак не можем обнаружить триггер, несмотря на всю информацию, почерпнутую из твоего мозга за время холодного сна, несмотря на то что Длинный Клык подобрался к нему очень близко. Триггер очень хорошо зашифрован.
— Что за триггер? — спросил Хавсер. — И что такое холодный сон?
Константин Вальдор заглянул в свой информационный планшет.
— Кроме всего прочего, ты был удостоен награды Даумарл. Твой труд заслужил признание многих ученых внутренних систем. Некоторые из твоих работ стали трамплином для целого ряда научных исследований и оказали позитивное влияние на общество. Консерваторий пользовался немалым политическим влиянием.
— Это не так, — возразил Хавсер. — Нам приходилось бороться за каждую мелочь.
— А разве другим политическим органам не приходится этого делать? — спросил стоявший рядом Ралдорон.
— Нет. — Хавсер так резко дернулся, что отвалился один из приборов, закрепленный на его коже. — Консерваторий — это научное учреждение с небольшими полномочиями. Мы не пользовались никаким влиянием. Я ушел оттуда в тот момент, когда Консерваторий должен был перейти под опеку администрации Гегемонии. Этого я не мог перенести. Не говорите мне о политическом влиянии. Нас просто бросили на съедение волкам. — Он поспешно оглянулся на Короля Волков. — Я не хотел никого оскорбить, сэр.
Русс снова раскатисто захохотал, устрашающе сверкнув клыками.
— Постарайся больше так не делать, дорогой братец, — сказал ему Фулгрим. — Ты его пугаешь.
— Мне кажется, вы могли бы иметь огромное влияние, — заметил Вальдор. — Если мне позволено высказать свое мнение, сэр, вашим основным недостатком была наивность. Вашей работой восхищались на самом высоком уровне, и вы пользовались негласной защитой. Об этом было известно другим учреждениям политической машины Империума. Вас боялись. Вам завидовали. А вы этого не видели и не знали. Это очень распространенная ошибка. Ты был превосходным ученым и пытался руководить исследовательским учреждением. Надо было заниматься своей непосредственной работой, а управление оставить кому-нибудь более подходящему. Кому-то сообразительному и искушенному, кто мог бы отгонять волков. — Вальдор повернулся к Руссу. — Это метафорическое выражение, мой лорд.
Русс весело кивнул:
— Ничего, Константин. Мне доводилось снимать головы и метафорически.
— Эту роль всегда исполнял Навид, — тихо, словно самому себе, сказал Хавсер. — Ему нравилось разбираться в махинациях Гегемонии и других академий. Он просто обожал соперничество при получении грантов и отчаянно торговался, когда речь шла о фондах на материально-техническое снабжение.
— Так это и есть Навид Мурза? — спросил Вальдор. — Да, вижу. Погиб молодым. Да, вы были отличной командой. Твой яркий талант в полевых исследованиях опирался на его безграничный энтузиазм в бюрократической области. Его убили в Осетии.
— Его смерть может иметь большое значение, — заметил один из Кустодес.
— Да ну! — фыркнул Хавсер. — Навид погиб от бомбы мятежников.
— Это неважно, — возразил Вальдор. — Бомба устранила его из Консерватория, и ты лишился необходимой поддержки.
— Я решил отправиться на Фенрис не из-за смерти Навида Мурзы, — решительно произнес Хавсер. — Эти два события разделяет несколько десятилетий. Я не могу поверить…
— Кругозор твоего мышления слишком узок, сэр, — сказал кустодий по имени Амон. — Мурзу устранили, а вместе с ним устранили и все преимущества, обеспечиваемые им для тебя и для Консерватория. Ты нашел ему полноценную замену? Нет. Он долгое время был твоим другом, ты к нему привык. Ты сам взялся за эту работу, хотя и сознавал, что не обладаешь достаточными способностями. Ты был вынужден стать политиком, потому что не хотел искать замену, считая это предательством. Ты не мог предать его память.
— И когда пришло время, ты был измотан, Каспер, — продолжил Фулгрим. — Ты устал от долгих лет бюрократической возни, долгих лет работы, которую прежде выполнял Мурза. И от того, что не мог в полную силу заняться любимым делом. Ты был готов отправиться на Фенрис.
— Но вопрос о триггере остается открытым, — заметил Аун Хельвинтр.
— Да, это для нас загадка, — согласился Вальдор.
— Зато определен момент времени, — сказал Тифон.
Терминатор в пепельно-серой броне стоял у противоположного края кушетки и, как и Вальдор, время от времени заглядывал в информационный планшет.
— Значит, он созрел, — сказал Фулгрим.
— Да, при всем моем уважении, мой лорд, — подтвердил Тифон. — Объект был готов. Я имел в виду, что именно в это время кто-то его направил.
Он посмотрел в информационный планшет.
— Кассета восемь-шесть-девять-альфа, — продиктовал он.
Вальдор тоже взглянул на информационный планшет, а Фулгрим вытащил свой.
— Я назвал раздел, где хранится доклад Генрика Слассена, младшего секретаря, которому было поручено организовать переход Консерватория под юрисдикцию Администратума.
— Это была последняя капля, переполнившая чашу моего терпения, — пояснил Хавсер. — Слассен гнусный тип. Он нисколько не ценил то, что я…
— Вполне возможно, что он был более лояльным союзником, чем ты думал, Хавсер, — сказал Фулгрим. Улыбка примарха вселяла спокойствие и уверенность, а его голос звучал доброжелательно. — Сразу после того, как ты уволился и исчез, он отправил в высшие инстанции свой доклад. У нас имеется его копия. Слассен рекомендовал сохранить независимость Консерватория. Он утверждал, что поглощение Администратумом может серьезно ослабить работу Консерватория и сократить приносимые им Империуму выгоды.
— Его предложение было одобрено лордом Малькадором, — сказал Вальдор. — И Сигиллит своей печатью ратифицировал документ, обеспечивающий автономность Консерватория.
— Сигиллит? — переспросил Хавсер.
— Он всегда проявлял большой интерес к твоей работе, — сообщил Вальдор. — Мне кажется, он был вашим тайным защитником. Если бы не внезапное исчезновение, сэр, ты получил бы всю полноту власти. Вам увеличили бы штат сотрудников, и масштабы деятельности тоже возросли бы. Я думаю, через три-пять лет ты мог бы стать секретарем совета Внутренней Гегемонии. И обладал бы огромным влиянием.
— Но первый капитан Тифон абсолютно прав, — сказал Фулгрим. — Нельзя так бурно реагировать. Твое разочарование скоро рассеялось бы. Тот, кто тобой управлял, должен был активировать триггер в этот небольшой промежуток времени, иначе он рисковал утратить контроль над агентом, которого продвигал в течение пятидесяти лет.
Хавсер вскочил. Все прикрепленные сенсоры один за другим отвалились.
— Сэр, мы еще не закончили! — протестующе воскликнул один из медиков.
Фулгрим поднял руку, чтобы его успокоить.
— Никто не способен так долго готовить агента и тратить на него столько сил, — тихо произнес Хавсер.
— Они способны, Каспер, — заверил его Фулгрим. — Главные ведомства Империума без лишних раздумий назначают агентом новорожденного младенца и внедряют его на протяжении всей жизни. Как правило, сам агент ни о чем даже не подозревает.
— И вы могли бы это сделать? — спросил Хавсер, глядя в лицо кустодия.
— Мы все в случае необходимости поступили бы так же, — спокойно ответил Вальдор. — Разведка имеет первостепенное значение.
— Мы продержали тебя во льду девятнадцать великих лет только для того, чтобы узнать, кто за тобой стоит, — добавил Русс.
— Можно сделать кое-какие прогнозы, — сказал Аун Хельвинтр. — Вюрд можно проанализировать. Точно так же можно проанализировать характер человека, и тогда станет ясно, какую карьеру он может избрать и где он окажется в определенные моменты жизни. Опытный прорицатель ради особой цели способен составить схему человеческой жизни и растить его, словно дерево, ухаживать и направлять в нужную сторону.
— Но кто же так со мной поступил? — спросил Хавсер.
— Тот, кто воспользовался твоими врожденными способностями, Каспер, — сказал Фулгрим. — Тот, кто решил использовать твое бескорыстное стремление к утраченным знаниям в своих целях.
— Он имеет в виду нашего заблудшего брата, — пояснил Король Волков.

Кустодий по имени Амон вывел Хавсера из огромного зала командного пункта через высеченный мелтером коридор, охраняемый Астартес Девятого и Четырнадцатого легионов. Кустодий нес свое церемониальное оружие, Копье Хранителя — великолепно украшенную алебарду, в которую был искусно встроен болтер. В тоннеле было душно и очень жарко. Хавсер слышал непрерывный гул атмосферных процессоров, предохранявших рукотворные сооружения Никеи от мгновенного превращения в пепел. Сердце Хавсера бешено колотилось, и он по-прежнему страдал от тошноты. Прекрасный примарх Фулгрим предположил, что ему надо прогуляться и привести мысли в порядок, и Хавсер опять отметил, что его жизнью управляет кто-то другой.
Тем не менее он с радостью покинул общество высокопоставленных особ. Быть центром внимания двух примархов, двух Кустодес и трех капитанов-Астартес было выше его сил. Все они возвышались над ним как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. Он же чувствовал себя ребенком в комнате со взрослыми или насекомым под микроскопом. Или жертвенным животным, предназначенным для хищников.
— Разве мы не покидаем зону действия неприкасаемых? — спросил Хавсер своего провожатого.
— Верно, — ответил кустодий. — Психическая защита действует только на нижних уровнях.
— Значит, мои мысли снова станут доступны? — задал следующий вопрос Хавсер. — И возможно, тому, кто мной манипулирует? Не слишком ли это рискованно?
Амон кивнул.
— Зато это хорошая возможность получить инструмент воздействия, — сказал он. — Король Волков знал, что ты шпион, но держал при себе долгое время. Он принял тебя на Фенрисе и брал в Великий Крестовый Поход. Он хотел, чтобы тот, кто за ним шпионит, видел все, что видишь ты, и сознавал, что о нем стало известно. Король Волков уверен, что нельзя выиграть войну, если просто хранить секреты от врагов. Он предпочитает открыто показывать противникам, с чем они столкнулись и насколько мизерны их шансы на победу.
— Это высокомерие.
— Он поступает так.
— А этот противник, он ведь не совсем враг, правда? Это другой примарх? Речь идет о соперничестве, не так ли?
— Разведывательные сети имеются в каждом легионе. Но все они существуют по разным причинам. Космические Волки ведут разведку с целью оценить силы каждого противника, даже если столкновение возможно только теоретически. Тысяча Сынов — в основном ради утоления своей жажды знаний.
— Знаний? — повторил Хавсер. — Что же они хотят узнать?
— Насколько я понимаю, — ответил кустодий, — все.
Услужливым жестом он предложил Хавсеру пройти вперед. Там показался свет, как будто поднимающееся солнце запустило свои лучи в специально построенный тоннель кургана. Проход становился все шире и выходил в огромное пространство.
Хавсер вышел на широкий выступ из черного камня, который, подобно галерее, опоясывал верхний уровень внутреннего пространства вулкана. Конус с неровными краями у него над головой был освещен розовым заревом вулканических извержений Никеи. Этот вид на мгновение напомнил Хавсеру пылающую впадину на Безмолвии, куда он смотрел, чтобы не видеть, как умирает Длинный Клык.
Небо над конусом, ограниченное розовым горизонтом, было абсолютно спокойным. Внутри сверхвулкана царила неестественная тишина.
Хавсер оглянулся на кустодия, и тот ободряюще кивнул. На галерее собрались еще какие-то люди, смотревшие вниз, в чашу вулкана. Хавсер подошел к бортику из блестящего базальта высотой примерно по пояс и облокотился о его шероховатую поверхность. Снизу донесся порыв ветра, дрожь подавленной, но непокоренной атмосферы.
И галерея, и барьер были тоже вырезаны мелтерами. Внутри жерла вулкана концентрическими кругами спускались точно такие же галереи, а еще ниже стояли ряды черных каменных скамей, образуя гигантский амфитеатр.
Все галереи и скамьи были заняты зрителями. Хавсер прищурился, стараясь их разглядеть. Большинство людей находилось так далеко, что казались просто пятнами, но он сумел увидеть закутанных в балахоны адептов, аристократов в пышных одеяниях и их прислужников, а также группы Астартес.
Он повернулся к своему проводнику Амону:
— Что здесь происходит?
— Состязание философов. Здесь рассматривается и оценивается польза и вред силы.
— Кем же?
Амон Тавромахиан издал звук, вероятно означавший смех.
— Дорогой мой, присмотрись повнимательнее.
Хавсер взглянул вниз. В лицо ему ударил ветер. Голова закружилась при виде стремительно уходящих вниз ярусов, устроенных на манер романейской арены, где свободные люди орали и бесновались, когда рабов бросали волкам.
В самом низу, над головами наиболее могущественных личностей Империума, распростер свои крылья орел из черного мрамора и золота величиной с «Грозовую птицу».
Рядом с орлиной головой стоял помост.
От помоста распространялся свет.
Свет этот был там все время, но он был таким ярким и чистым, что разум отказывался его воспринимать. Именно его Хавсер и принял за восходящее солнце. Как будто сверхновая звезда разбрасывала бело-голубые копья своего сияния во все стороны.
В центре света виднелся силуэт, и от внезапного осознания Хавсер громко всхлипнул. Он смотрел прямо туда, но мозг не осмеливался сознательно принять то, что видел скальд.
Повелитель Человечества давал аудиенцию, и свет его величия было невозможно выдержать.
Это было второе невероятное видение, представшее перед Каспером Хавсером.

— Ты должен смотреть, — сказал Амон.
— Я не могу этого вынести, — пробормотал Хавсер, вытирая слезы.
— Но и отвести взгляд ты тоже не можешь.
Хавсер, не в силах унять дрожь, посмотрел вниз. Он различил очертания сияющего трона из распростертых крыльев. Над сидящей фигурой висели черные знамена, поддерживаемые сонмом херувимов, почти не видимых в ослепительном свете.
По обе стороны от трона с алебардами на изготовку выстроились Кустодес. Их золотые доспехи в слепящем сиянии стали похожи на текучую волнующуюся магму.
— А кто эти люди? — спросил Хавсер. — Обычному человеку не под силу стоять так близко к трону и не сгореть.
Амон подошел ближе и принялся перечислять стоящих у трона людей, по очереди показывая на них пальцем:
— Магистр хора астропатов, лорд-милитант Имперской Армии, генерал-фабрикатор Марса лорд Кельбор-Хал, магистр навигаторов и лорд Малькадор Сигиллит.
— Сэр, я утратил способность чувствовать. Этот день меня оглушил. Благоговение вызвало во мне настоящее потрясение. Мой разум сломлен. Рассудок испарился. Я больше не в состоянии регистрировать впечатления и реагировать. Ты назвал пять самых могущественных сподвижников Императора, но для меня это лишь слова. Слова. С таким же успехом ты мог бы сказать, что я утонул вместе с Атлантидой или был похоронен в пещерах Агарти. Нельзя заставлять человека лицом к лицу встречаться с мифами, на которых зиждется его Вселенная.
— К несчастью, порой без этого не обойтись, — сказал Амон. — Но разве не этим ты занимался всю свою жизнь? Ведь в твоем биодосье именно об этом и говорится. Ты только тем и занимался, что разыскивал скрытые под пылью веков мифы, а теперь, когда они перед тобой, ты отводишь взгляд? Это указывает на недостаток твердости характера.
Хавсер оторвался от созерцания ослепительной сцены и повернулся к огромному воину.
— Думаю, мне можно простить некоторый трепет! В отличие от тебя, я не привык к такому избранному обществу.
— Прошу прощения, сэр. Я не хотел тебя оскорбить, но именно из-за своей любознательности ты и стал участником этой игры. Эта черта твоего характера привлекла внимание Пятнадцатого легиона Астартес. Ты всегда стремился к знаниям. И они решили этим воспользоваться.
— Как они могли это сделать? Я никогда ни с кем из них не встречался.
— Никогда? — переспросил Амон.
— Никогда! Я…
Хавсер внезапно умолк. Из темной бездны его сознания всплыло еще одно воспоминание.

Беотия. Но это было так давно. Давным-давно. 
Он спросил, какому легиону они обязаны защитой? 
— Пятнадцатому. 
«Пятнадцатый. Значит, это Тысяча Сынов». 
— Как твое имя? 
Хавсер обернулся. Уланы вывели из святилища всех членов его группы, оставив только его одного. Сзади к нему подошли еще двое Астартес, такие же огромные, как и первый. 
«Как может такое громадное существо передвигаться совершенно бесшумно?» 
— Как твое имя? — повторил один из вновь прибывших. 
— Хавсер, сэр. Каспер Хавсер, хранитель, приписанный к… 
— Ты шутишь? 
— Что? 
Тогда заговорил второй Астартес: 
— Ты полагаешь, что это смешно? 
— Я не понимаю, сэр. 
— Ты назвал свое имя. Ты пошутил? Это какое-то прозвище? 
— Я не понимаю. Это мое имя. Почему вы полагаете, что это шутка? 
— Каспер Хавсер? Ты не видишь сходства? 

— Это случилось много лет назад, — пояснил Хавсер Амону. — Всего одна встреча, и то очень короткая. Я почти забыл о ней. Это так… несущественно. Они спросили, как меня зовут.
— Спросили, как тебя зовут?
— С моим именем что-то не так, верно?
— Имена имеют огромное значение. Они облекают силой своего владельца, но и дают силу тому, кто его узнает.
— Я… Что?
— Когда ты узнаешь чье-то имя, ты получаешь над ним определенную власть. Как ты думаешь, почему никто не называет Императора иначе как его титулом?
— Но ты говоришь о каком-то колдовстве! — воскликнул Хавсер.
— О колдовстве? Это звучит как обвинение. Тебе ведь известна сила слов. Ты видел, что при помощи слов сделал Мурза в Лютеции.
— Так этот скверный рунный жрец всем рассказал мою историю? — возмутился Хавсер.
— Кто дал тебе имя?
— Ректор Уве. Я ведь найденыш. Когда меня принесли в общину, никто не знал, как меня зовут. И он выбрал для меня это имя.
— Это имя из старинной легенды. Каспар Хавсер. Каспер Хаусер. Есть разные варианты. В древние времена, еще до Эры Технологий, в городе Нюрнборг неизвестно откуда появился мальчик, не знающий родителей и своего прошлого. Он не помнил ничего, кроме полутемной камеры, где вырос, и деревянной лошадки — своей единственной игрушки. Он вышел в мир только для того, чтобы столь же таинственной смертью погибнуть в садах Ансбаха. Ректор подобрал тебе удачное имя. Оно наделено силой, проистекающей из его значения. Мальчик-найденыш. Сокрытое во мраке прошлое. Поиски истины. Даже деревянная лошадка и та символизирует путь, которым некто может проникнуть в стан противника.
— Стратегия троянского коня? Так вот, значит, кто я такой?
— Конечно. Хотя Волки, наделенные более острым чутьем, чем кто-либо из Астартес, мгновенно раскусили эту уловку.
— Нелепо утверждать, что моя жизнь управляется моим именем, — резко возразил Хавсер. — К чему это может привести?
Кустодий постучал пальцем по вороту своего доспеха.
— Для нас имя — это ключевой символ. Имя кустодия гравируется на внутренней стороне нагрудной пластины его золотой брони. Оно вписывается с правой стороны, так что снаружи виден только один символ, а затем уходит внутрь. У некоторых ветеранов заслуженные имена заполняют всю пластину и широкими полосами обвивают пояс. Имя Константина Вальдора состоит из тысячи девятисот тридцати двух элементов.
— Мне известно об этой традиции Кустодес, — кивнул Хавсер.
— Тогда ты должен понимать, что «Амон» — это всего лишь начало его имени, самая ранняя его часть. Вторая часть звучит «Тавромахиан», потом идет «Шигадзе», по названию места его рождения, потом «Лепрон» — это название дома начального обучения, потом «Кейрн Хедросса» — место, где он научился владеть оружием…
— Стоп. Стоп! Ты говоришь о своем  имени, а не о «его», — воскликнул Хавсер.
— Когда знаешь чье-то имя, — произнес голос, принадлежащий Амону, кустодию первого круга, — не составляет труда установить контроль над его владельцем и подчинить его своей воле. Меня тоже зовут Амон. И сейчас я воспользовался совпадением, чтобы заслонить твоего благородного проводника. Повернись и познакомься со мной, Каспер Ансбах Хавсер.
Хавсер внезапно осознал, что кустодий замер, будто разбитый параличом, словно золотые доспехи повисли на статуе. Амон Тавромахиан абсолютно неподвижно стоял у парапета галереи, положив одну руку на барьер и глядя в амфитеатр.
Хавсер начал медленно поворачиваться вправо. По коже побежали мурашки. Его оцепеневший мозг наконец-то оказался способным на эмоции.
И этой эмоцией был страх.
Рядом с ним кто-то стоял. Кто-то, кто сумел подойти абсолютно незаметно. Это был Астартес в красных с золотом доспехах, но его силуэт казался нечетким из-за смещающего поля или маскировочного плаща. Астартес наклонился над барьером, опершись на локти, словно случайный зритель, и зеленые линзы его визора были обращены на амфитеатр, а не на Хавсера.
— Я Амон из Пятнадцатого легиона, капитан девятого братства, советник примарха, — представился Астартес, на этот раз воспользовавшись своим собственным голосом.
— И как долго я разговаривал с тобой, а не с кустодием?
— С тех самых пор, как вы сюда пришли, — ответил советник.
— Это вы создали меня? — спросил Хавсер. — И до сих пор мной управляете?
— Мы направили тебя на определенный путь, — ответил воин. — Скрытые агенты более управляемы, если не подавлять их волю, даже на уровне подсознания.
— И ты открыто признаешь, что я превратился в орудие?
— Забавно, не так ли? Мы знаем, что ты шпион, и Волкам тоже об этом известно. Можно было бы предположить, что ты теперь бесполезен.
— А разве это не так?
— Игра еще не сыграна.
Советник примарха Тысячи Сынов показал рукой на чашу амфитеатра. Далеко внизу гигант с буйной гривой подошел к небольшому возвышению и занял место за деревянной трибуной лицом к галереям.
— Это не совет, — сказал Астартес. — Это беззаконное судилище. Мой возлюбленный примарх будет просить о милосердии у суда, подверженного суевериям и легковерию. И в это втянули даже Императора. Он был вынужден устроить суд над Алым Королем.
— Но кто? И разве это возможно? — удивился Хавсер.
— Это сделали братья Алого Короля. Другие примархи завидуют Тысяче Сынов и нашим знаниям, направленным на благо Империума. Они называют колдовством наши таланты и ополчились против нас, но все это из зависти. Хотя некоторые ее искусно скрывают. Например, Сангвиний и Хан. Они заявляют, что все это лишь незначительное недоразумение, которое необходимо уладить ради общего блага, но изнутри их обоих пожирает зависть. Остальные даже не пытаются маскировать свою ярость. Мортарион. Король Волков. Их ненависть, вероятно, честнее, поскольку они заявляют о ней открыто.
Советник впервые за все это время взглянул на Хавсера. Увенчанный гребнем красно-золотой шлем выглядел угрожающе. Линзы визора горели зеленым огнем, но они погасли, как только советник приподнял шлем и снял его с головы. Оказалось, что перед ним заслуженный воин с коротко подстриженной щеткой седых волос и лицом, похожим на древний пергамент.
— На Совете Никеи должен быть принят закон об использовании в составе легионов адептов библиариев. — Голос, больше не искажаемый транслятором шлема, звучал низко и раскатисто. — Мы убеждены, что так называемая магия — это просто инструмент, жизненно необходимый для дальнейшего сохранения Империума. Наши противники называют нас еретиками и отрицают пользу всех накопленных нами знаний. Если Император нас не поддержит, братству примархов будет нанесен такой урон, что оно никогда не восстановится.
— Особенно если вы не покоритесь решению Императора, — добавил Хавсер.
— У него не останется другого выбора, кроме как покарать нас, — согласился советник.
— И этой карой станет Шестой легион.
— Это единственная причина, по которой он терпит свирепый и необузданный легион. Это самое внушительное и крайнее средство устрашения.
— А я ваша система раннего оповещения. Через меня вы узнаете, когда свершится возмездие.
— Да, Каспер Хавсер. Все верно.
— Он осудит вас, — сказал Хавсер. — Не важно, как вы это преподносите, но ваше искусство — это зло, и я уверен, именно оно привело человечество к Древней Ночи.
Советник отвернулся и снова посмотрел вниз. Хавсер принялся изучать его профиль. Ему стало любопытно, как должен выглядеть чернокнижник. И есть ли запах у колдовства.
Он попытался вспомнить, не этот ли воин появился у него за спиной в то утро, когда он проснулся на орбитальной станции и смотрел на Терру. Его это было лицо или нет?
— Раз уж ты всю свою сознательную жизнь пытался докопаться до ее корней, — сказал советник, — позволь мне рассказать тебе о Древней Ночи. Легенды гласят, что это была катастрофа в масштабе всей Вселенной. Космологический апокалипсис. И ты верно подметил: причиной ее стало злоупотребление талантами преобразования и магии. Но я подчеркиваю: злоупотребление. Я говорю о целых обществах и культурах, где эзотерическая практика применялась не по назначению, и в основном из-за того, что люди не понимали, что они делают. А тебе известно, что самое страшное в Древней Ночи, Каспер?
— Нет.
— Я тебе скажу. Сам термин неточен. Не было никакой Древней Ночи. Если оглянуться на прошедшие времена, в истории можно обнаружить сотни катастроф. Целые эры растрачены на борьбу с внешней тьмой, и человечество возрождалось, но только для того, чтобы получить следующий удар. Подъемов и крушений цивилизации гораздо больше, чем мы в состоянии вспомнить. К примеру, Атлантида и Агарти. А ведь существуют сказания о царствах, не оставивших после себя абсолютно никаких следов. Это естественный процесс.
— Естественный? Я уверен, что это всего лишь оправдание для заигрывания с разрушительными силами!
— Нет же, — терпеливо возразил советник, словно был учителем, занимавшимся с отстающим учеником. — Подумай о лесах, время от времени уничтожаемых бушующими пожарами. Огонь разгорается и затухает, но это всего лишь часть цикла, после которого вновь поднимается пышная поросль. Каспер, человечество регенерирует из пепла прошедшего пожара. И мы поняли, что знания являются связующим звеном, обеспечивающим непрерывность развития. Без знаний мы обречены гореть снова и снова, и главное предназначение Пятнадцатого легиона Астартес — это накопление знаний. Так же как и твое, Каспер. Именно поэтому ты стал таким подходящим кандидатом. И потому твой разум ничуть не протестовал, когда мы объединили твои и наши стремления. Знания — это жизнь и сила, лучшая защита от тьмы. Забывчивость — вот истинный грех, и она оставляет раны, через которые проникает в нас тьма.
Он прикоснулся пальцами ко лбу.
— И храниться они должны здесь, и только здесь. Не в книгах, или информационных планшетах, или в хранилищах информации, а в памяти. Скажи, разве сами Волки, при всем их неприятии зла, не гордятся тем, что поддерживают традицию устных сказаний? Не единственный ли это для них способ передачи информации, скальд?
— Верно, — ворчливо и неохотно согласился Хавсер.
— Есть один старинный миф, — продолжал советник. Он немного помолчал, глядя в застывшую высь никейского неба. — Это история о Тоте, боге Эры Фаронов. Он изобрел письмена и показал их царю Гипта. Царь пришел в ужас, потому что был уверен, что письмена приведут к забвению.
Советник повернулся и снова посмотрел ему в лицо.
— Мы пришли к тебе не со словами и инструкциями, изложенными на бумаге. Мы не пытались влиять на тебя при помощи того, что можно уничтожить или исправить. Мы говорили твоими снами и писали в твоей памяти.
— Все это означает, что вы не предоставили мне выбора. Вы изменили мою жизнь и смоделировали мой вюрд, а я при этом не имел права возразить.
— Каспер…
— Ты говоришь, что забывчивость есть истинный грех? Зачем же вы используете забвение? Почему некоторые вещи я помню очень отчетливо, тогда как другие от меня ускользают? Если забвение есть основное зло, зачем им пользоваться, чтобы на меня повлиять? Почему у меня такая избирательная память? Что вы хотите от меня скрыть?
Лицо советника дохнуло холодом.
— О чем ты говоришь? — спросил он.
— Он говорит, чтобы ты отошел назад, — произнес Медведь.

Глава 11
КРОВЬ И ИМЕНА

Амон из Тысячи Сынов повернулся и поверх плеча Хавсера взглянул на Космического Волка. На его лице вновь заиграла улыбка.
— Ты поднимаешь оружие против своего брата Астартес, брат Волк? — непринужденно спросил он. — Разве это разумно? Или хотя бы достойно?
Болтер Медведя не дрогнул.
— Я защищаю скальда, как велит мой долг. Отойди.
Амон из Тысячи Сынов рассмеялся. Он на пару шагов отошел от Хавсера и от парапета. Кустодий, все еще стоявший на своем месте, слегка вздрогнул, словно пытался сбросить с себя дремоту.
— Неужели мы будем ссориться и пререкаться, когда внизу под нами творится история? — спросил советник.
— Все возможно, — сказал Аун Хельвинтр.
Рунный жрец неслышно подошел с другой стороны и остановился сбоку от советника Тысячи Сынов.
— Вас уже двое, — насмешливо заметил Амон.
— Скальд находится под нашей защитой, — заявил жрец.
— Но я ничем ему не угрожал, — весело сказал Амон. — Мы просто беседовали.
— О чем? — спросил Хельвинтр.
— О разных вещах. О невинной чепухе. Об игрушечной деревянной лошадке, об инкрустации на игровой доске, о вкусе красных яблок и игре на клавире. О всяких мелочах, составляющих нашу жизнь. О ностальгии. О воспоминаниях.
— Отойди, — снова повторил Медведь.
— О, какой он суровый и мрачный! — воскликнул Амон.
— Уходи и забирай с собой свою магию, — приказал Аун Хельвинтр.
Рунный жрец шагнул вперед и принял ритуальную позу, поставив левую ногу перед правой. Левую руку он поднял вверх, словно готовый к атаке линдворм, а правую держал на уровне пояса, согнув пальцы наподобие рыболовных крючков. Хавсер неожиданно ощутил значительное повышение давления.
— Что меня особенно восхищает, так это ваше лицемерие, — сказал советник Тысячи Сынов. — Вы травите и изводите нас из-за так называемой магии, но ты сам, не задумываясь, ее применяешь, шаман .
— Между тем, что я делаю на благо Стаи, и твоими занятиями, чернокнижник , лежит целая пропасть, — ответил Хельвинтр. — И зовется она «контроль». Только наивный глупец может считать, что человечество способно выжить в космосе без некоторых хитростей и уловок, направленных для его защиты, но всему есть предел. Предел. Мы должны понимать, что делать можно, а чего нельзя, и никогда не переступать через эту черту. Скажи, сколько раз ты переступал черту: один? три? десять? тысячу?
— Но благодаря нашему врожденному превосходству над вашими неуклюжими годи мы контролируем каждый из них, — ответил Амон. — Вы же едва коснулись Великого Океана. Всегда можно научиться чему-то новому.
— Есть такое понятие, как «слишком много», — вставил Хавсер.
Амон усмехнулся:
— Эти слова произнес коварный жрец Вюрдмастер в день твоего пробуждения на Фенрисе.
Хавсер посмотрел на Хельвинтра.
— Он сам это признал, — сказал Хавсер. — Какие еще нужны доказательства, что Пятнадцатый использовал меня как шпиона с первого момента моего появления в Этте?
Улыбка сошла с лица Амона. Он повернулся к рунному жрецу.
— Аун Хельвинтр! — вскричал он. — В мыслях скальда отчетливо прозвучало твое имя! Теперь ты не имеешь надо мной власти. Твое имя на моих губах!
Воздух между советником и рунным жрецом словно вспучился, и Хавсера швырнуло на пол. Свет стал невыносимо ярким. У жреца задымились руки, а сам он отлетел к стене галереи и с такой силой врезался в скалу, что базальтовая поверхность треснула.
Медведь сделал три прицельных выстрела из своего болтера. Расстояние было смехотворно малым, и Медведь не колебался. Каждый выстрел был смертельным. Каждый мог оборвать жизнь человека. Его брат-жрец подвергся вражескому воздействию, и скальд все еще оставался под угрозой, так что Медведь не собирался просто ранить советника Тысячи Сынов. Он отреагировал на уровне рефлекса, и ни один Астартес, используя собственное оружие, в такой ситуации не допустил бы промаха.
Хавсер, перекатываясь по полу, ощущал, как вздувается и искривляется поток времени. Он видел, как над ним летят масс-реактивные снаряды, оставляющие после себя струи разреженного воздуха, словно мазки пальцев на стекле. Как будто хвостатые кометы или падающие на землю дурные звезды.
Снаряды разорвались, не долетев до Амона. Они превратились в небольшие плоские диски огня, а потом рассыпались белой сухой пылью, похожей на пепел или на снег среди суровой зимы. Амон, выкрикивая имя Медведя и вытянув перед собой руки, ринулся в бой сквозь неосевшую метель. Хавсер понял, что имя Медведя, как и имя Ауна Хельвинтра, советник выкрал из его мыслей. Советник знал имя врага и потому обрел над ним власть.
Медведь, убедившись в бесполезности болтера, отбросил его в сторону и правым кулаком ударил Амона в лицо.
Советник с разбитыми в кровь губами и носом отскочил к парапету. Его прыжок назад оказался настолько неожиданным, что Хавсеру пришлось метнуться в сторону, чтобы не попасть ему под ноги. Советник явно был потрясен и разгневан. Произнесенное имя должно было остановить Медведя.
А Медведь, яростно рыча, нанес еще пару ударов по корпусу противника. Амон врезался в парапет, так что посыпались крошки базальта. Он сумел провести ответный удар, но Медведь его словно и не почувствовал. Удары и потрясение нарушили концентрацию внимания советника. Благородный кустодий, прикованный к месту силой имени с момента его появления на галерее, обрел способность двигаться и испустил сдавленный крик. Это был ужасный звук — крик утопающего, который уже не надеялся на глоток воздуха, крик человека, очнувшегося от страшного кошмара. Он покачнулся, а затем бросился на Астартес Тысячи Сынов.
— Амон Тавромахиан! — закричал советник, и кустодий опрокинулся на спину.
Могучего воина словно смело ураганом, которого, кроме него, никто не ощутил. Высекая броней искры из каменных плит, он пролетел по полу еще несколько метров.
Советник поднял руку, и алебарда Амона Тавромахиана, выпавшая из его рук, с громким шлепком влетела в подставленную ладонь. Он ловко перехватил древко обеими руками и сбоку ударил Медведя. Кончик лезвия задел наплечник брони и резко развернул воина. На пол посыпались осколки керамита.
Медведь выхватил секиру и ее рукоятью попытался блокировать следующий удар. Он старался отвести оружие противника в сторону, но алебарда кустодия была гораздо длиннее. Амон действовал ею с таким мастерством, что Хавсер не сомневался: он просто похитил опыт из разума благородного воина. Лезвие алебарды вырвало навощенную рукоять фенрисийского оружия из рук Медведя, а затем снова взлетело вверх, чтобы обрушиться на Астартес.
Все воины Тра, да и всей Стаи, накрепко усвоили одну истину: нет ничего важнее победы. Посторонние видели в Астартес Шестого легиона одну лишь свирепую воинственность, но на самом деле это был лишь неизбежный результат их мировоззрения. Ради победы Влка Фенрика стоически переносила любые жертвы.
Истина в том, что мы прошли самую суровую подготовку. 
Медведь слегка наклонился и принял удар на корпус. Лезвие алебарды рассекло боковую пластину брони под левой рукой. Астартес другого легиона в подобной ситуации, возможно, попытался бы пригнуться и закрыться наплечником и в таком случае рисковал лишиться руки. Медведь же, расставив руки, принял удар своим телом. Он взревел, реагируя на боль. Хавсер, глядя на него широко раскрытыми глазами, заметил, как сверкнули кончики его клыков. Из трещины в доспехах хлынула кровь.
Левая рука Медведя резко опустилась, зажав скользкую от крови рукоять алебарды, словно в тисках. Поворот корпуса заставил советника приблизиться, поскольку выдернуть оружие он был не в силах. Свободной рукой Медведь стал бить врага кулаком в лицо, сопровождая каждый удар ревом боли и торжества и фонтанами крови. Пятый или шестой удар угодил Астартес Тысячи Сынов в горло. Его великолепные доспехи уже покрылись брызгами крови из разбитого лица.
Амон покачнулся, державшие древко алебарды руки ослабели. Медведь вырвал оружие и отбросил в сторону. Хавсер проворно пригнулся, когда окровавленный клинок пролетел у него над головой. Схватив советника одной рукой за нагрудник, а второй — за голову, Медведь открыл его шею и уже наклонился, сверкая оскаленными зубами.
— Нет! — закричал Хавсер.
Готовый разорвать горло врага и прикончить жертву, Медведь зарычал, словно леопард, и взглянул на Хавсера. Золотистые с черными точками зрачков глаза Волка потемнели от боли — боли и еще какого-то чувства.
— Не надо! — закричал Хавсер, просительно протягивая руку. — Он нужен нам живым! Живой он послужит нам доказательством, а мертвый только еще раз докажет нашу агрессивность!
Медведь немного ослабил хватку и приподнял голову, все так же свирепо блестя оскаленными клыками. Он нанес еще один жестокий удар и швырнул Амона на базальтовый пол.
— Оружие! — потребовал он.
Хавсер выхватил свою секиру и бросил Медведю. Воин ловко схватил древко правой рукой, опустился рядом с советником на одно колено и выбил на его нагруднике оберегающий символ.
Советник Тысячи Сынов закричал. Он с безумной яростью забился в конвульсиях, так что оттолкнул от себя Медведя. В припадке бешенства его кулаки и ноги колотили по полу, кровь и плазма из разбитого лица попала ему в рот, и вопли превратились в сдавленные всхлипывания. Когда конвульсии достигли пика, из него с шипением вырвался отвратительно вонявший столб энергии и разошелся в воздухе темными струйками дыма.
Дрожа и завывая, Амон поднялся на ноги. Исковерканное Медведем лицо продолжало истекать кровью и другими жидкостями. Судороги не прекращались, словно в нервном припадке. Он обхватил себя руками и, пошатываясь и спотыкаясь, бросился бежать по галерее.
Медведь вскочил, намереваясь пуститься в погоню. Но кустодий, уже оправившийся от колдовского наваждения, его остановил. Золотые доспехи кустодия покрылись бесчисленными царапинами.
— Подожди, — сказал он Медведю. — Я известил своих собратьев. Кустодес перекроют верхние галереи. Он не сумеет скрыться. Сестры Безмолвия заставят его замолчать, и мои братья его поймают.
— Я сам его поймаю! — настаивал Медведь.
— Не надо, — решительно возразил кустодий. Он посмотрел на Хавсера. — Я прошу прощения. Я тебя подвел.
Хавсер покачал головой. Он подошел к парапету и заглянул внутрь жерла вулкана. Далеко внизу как ни в чем не бывало продолжался великий совет. Никто из присутствующих на нем не заметил яростной схватки, только что завершившейся на верхней галерее.
К Хавсеру подошел Аун Хельвинтр. Его лицо было бледнее, чем обычно, словно жрец целый год провел без пищи и света. Он снял перчатки силовых доспехов. Кожа под броней покраснела и вздулась пузырями. Жрец тоже заглянул в чашу амфитеатра.
— Необходимо срочно направить донесение Императору, — сказал он, обращаясь не к Хавсеру, а к Амону Тавромахиану и Медведю. Он продолжал смотреть на яркую фигуру на возвышении и взъерошенного гиганта, продолжавшего свою речь с деревянной кафедры. — Не важно, какие аргументы приведет Алый Король. Этот случай не может не повлиять на решение Повелителя Человечества.

— Это самое тревожное происшествие в моей прежней жизни, — с некоторым вызовом ответил ему Хавсер. — В нем сильнее всего проявилось… зло.
— Ты сам знаешь, что это не так, — возразил Длинный Клык. — В своем сердце ты это сознаешь. Ты сам себе противоречишь.
Хавсер резко проснулся. На одно ужасное мгновение ему показалось, что он опять в Библиотехе или на снежной равнине вместе с Длинным Клыком, а может, и во дворе особняка горящего города Безмолвия.
Но это был только сон. Он снова лег, стараясь успокоиться, выровнять дыхание и унять лихорадочное сердцебиение. Всего лишь сон. Всего лишь сон.
Хавсер сел на кровати. Он чувствовал себя усталым и измотанным, как будто после кошмара или наркотического забытья. Мышцы рук и ног побаливали. Это было обычное состояние, вызванное искусственной силой притяжения.
Сквозь ставни в комнату пробивался золотистый свет, сглаживая шероховатости и придавая помещению теплый уютный вид.
Послышался электронный звонок.
— Да? — отозвался он.
— Сэр Хавсер, уже пять часов, — произнес негромкий голос сервитора.
— Спасибо.
Он сел в кровати. Он чувствовал себя одеревеневшим и очень усталым. Давно ему не было так плохо. И нога опять разболелась. Может, в тумбочке у кровати найдутся обезболивающие средства.
Он доковылял до окна и нажал кнопку подъема жалюзи. Послышалось негромкое гудение, и в комнату хлынул золотистый свет. Он выглянул. Из окна открывался потрясающий вид.
Солнце, испускающее золотые лучи, только что поднялось над горизонтом. Перед ним во всем своем великолепии раскинулась Терра. За чертой уходящего терминатора он видел ночную тень и созвездия освещенных ульев, с другой стороны под солнечными лучами простирался голубой океан и бело-кремовые купы облаков, а внизу, мерцая огоньками, величественно проплывала суперорбитальная станция.
Он увидел отражение своего лица, освещенного солнцем. Старик! Какой старый! Какой старый! Сколько же ему лет? Восемьдесят? Восемьдесят стандартных лет? Он содрогнулся. Этого не может быть. На Фенрисе его изменили, они…
Вот только на Фенрисе он еще не был. Он еще не покинул Терру.
Наслаждаясь золотистым светом, он посмотрел на свое испуганное лицо. И вдруг заметил лицо другого человека, стоящего у него за спиной.
Его охватил ужас.
— Как ты мог здесь оказаться?! — воскликнул Хавсер.
И проснулся.
— С кем ты разговаривал? — спросил Огвай.
— Со своими снами, — ответил Аун Хельвинтр. — Они становятся все громче.
Хавсер сел. Они находились в зале под тихой комнатой. На стенах плясали сполохи пылающей магмы. Было нестерпимо жарко. От дымной духоты он задремал. Этот сон, вероятно, стал попыткой разума и тела преодолеть последствия ужасной схватки с чернокнижником из Тысячи Сынов.
В комнате собрались почти все воины Тра, а также Волки из Онн и Фиф.
— Его поймали? — спросил Хавсер.
Хельвинтр посмотрел на него и покачал головой. Он осторожно накладывал целебную мазь на обожженные руки. Судя по тому, что Хавсер видел раньше, его плоть восстанавливалась с невероятной скоростью.
— Он ускользнул в тень, — сказал Хельвинтр.
— Безмозглые Кустодес его упустили, — добавил Скарссен.
— Теперь это уже не имеет значения, — пророкотал новый голос. — Никакого значения.
В зале появилась огромная фигура Короля Волков, освещенная неяркими отсветами пламени. С обеих сторон от него встали удивительно хрупкие на вид женщины с длинными мечами на плечах.
Он подошел ближе, и все, включая Огвая и Владыку Гуннов, почтительно склонили головы. Мерцающие отблески осветили половину его лица, широкую усмешку и неестественно длинные клыки.
В его голосе, как и всегда, слышался утробный рык.
— Император принял решение, — объявил он.

Глава 12
ТАРДИЯ

— Ну что, тебе понравилось сказание? — спросил Хавсер. — Я развлек тебя? Отвлек твои мысли?
— Это было довольно интересно, — сказал Длинный Клык. — Но это не лучшее из твоих сказаний.
Нет… 
— Уверяю тебя, это моя лучшая история, — сказал Хавсер.
Длинный Клык покачал головой. С его бороды сорвались капельки крови.
— Нет, у тебя будут более увлекательные сказания, — сказал он. — Да и сейчас это не самое лучшее из тех, что ты знаешь.
Нет, только не это… Не это воспоминание… Ты все время к нему возвращаешься… Мы должны миновать его… 
— Это самое тревожное происшествие в моей прежней жизни, — с некоторым вызовом ответил ему Хавсер. — В нем сильнее всего проявилось… зло.
— Ты сам знаешь, что это не так, — возразил Длинный Клык. — В своем сердце ты это сознаешь. Ты сам себе противоречишь.
Уже лучше. Теперь мы продвинулись. Миновали воспоминания о Длинном Клыке и подходим к сути. 
Хавсер чувствовал себя усталым и измотанным, как будто после кошмара или наркотического забытья. Мышцы рук и ног побаливали. Это было обычное состояние, вызванное искусственной силой притяжения.
Сквозь ставни в комнату пробивался золотистый свет, сглаживая шероховатости и придавая помещению теплый уютный вид.
Послышался электронный звонок.
Задержись здесь. Сосредоточься. 
— Да? — отозвался он.
— Сэр Хавсер, уже пять часов, — произнес негромкий голос сервитора.
— Спасибо.
Он сел в кровати. Он чувствовал себя одеревеневшим и очень усталым. Давно ему не было так плохо. И нога опять разболелась. Может, в тумбочке у кровати найдутся обезболивающие средства.
Он доковылял до окна и нажал кнопку подъема жалюзи. Послышалось негромкое гудение, и в комнату хлынул золотистый свет. Он выглянул. Из окна открывался потрясающий вид.
Не обращай внимания на вид из окна. Кому он интересен? Ты видел его раньше, и не раз, видел во сне и в жизни. Он тебя отвлекает. Сосредоточься! 
Солнце, испускающее золотые лучи, только что поднялось над горизонтом. Перед ним во всем своем великолепии раскинулась Терра. За чертой уходящего терминатора он видел ночную тень и созвездия освещенных ульев, с другой стороны под солнечными лучами простирался голубой океан и бело-кремовые купы облаков, а внизу, мерцая огоньками, величественно проплывала суперорбитальная станция «Родиния». Ее орбита пролегала под платформой, на которой он находился. И это была…
Все это неважно. Не. Важно. Остановись на этом моменте. Сосредоточь свои мысли на этом воспоминании. Эта часть самая важная! 
«Лемурия». Да, точно. «Лемурия». Роскошный номер на нижнем уровне платформы «Лемурия». Хавсер перевел взгляд на стекло. Он увидел отражение своего лица, освещенного солнцем.
Ты отвлекаешься! Не смей отвлекаться. Не обращай внимания на свой внешний вид. Это сон! Воспоминания! Важно только то, что у тебя за спиной. Обернись! Посмотри назад! Сосредоточься! Кто там, сзади? 
Старик! Какой старый! Какой старый! Сколько же ему лет? Восемьдесят? Восемьдесят стандартных лет? Он содрогнулся. Этого не может быть. На Фенрисе его изменили, они…
Вот только на Фенрисе он еще не был. Он еще не покинул Терру.
Сосредоточься! Кто стоит позади тебя? 
Наслаждаясь золотистым светом, он посмотрел на свое испуганное лицо. И вдруг заметил лицо другого человека, стоящего у него за спиной.
Да! Да! 
Его охватил ужас.
— Как ты мог здесь оказаться?! — воскликнул Хавсер.
И проснулся.
Хавсер застонал. Он весь покрылся потом, сердце неистово билось. В нос ударили терпкие запахи травяных притираний и краски.
— Ты видел? — спросил Аун Хельвинтр.
— Нет, — ответил Хавсер.
— Ах!
— Мне очень жаль.
Жрец пожал плечами:
— Мы попробуем еще раз. Завтра или сегодня ночью, если ты сможешь.
— На этот раз я был совсем близко, — сказал Хавсер. — То есть сегодня я повернулся раньше. Я изменил свои воспоминания, я вел себя по-другому. Я развернулся, но все-таки не успел.
— В следующий раз, — не скрывая своего разочарования, произнес Хельвинтр.
Сквозь безмолвные лесные заросли они поднялись к скалам, возвышающимся над высокогорной станцией. Такую двухчасовую прогулку они совершали каждый день уже на протяжении недели. Погода стояла прохладная, и если они выходили рано поутру, были заметны следы заморозков. Серые и светло-коричневые камни скал покрывали пятна зимнего лишайника — пурпурные, голубые, красные. Грубые, как наждачная бумага, и мягкие, словно кротовый мех.
Аун Хельвинтр утверждал, что уединение в скалах способствует концентрации мыслей и усиливает внутренний взгляд. Здесь не было слышно ничьих голосов и шума повседневной жизни. Кроме того, на Тардии, где люди жили только на высокогорных станциях и исследовательских базах, на человеческие нити не могло повлиять ни наследие вигхтов, ни призрачные воспоминания.
И еще, Хельвинтру нравился холод. Тардия даже в своих полярных областях не могла сравниться с грозным величием зимнего Фенриса, но жрецу пришлась по вкусу здешняя бодрящая прохлада и вылетающие изо рта облачка пара при дыхании.
Хельвинтр стал собирать склянки с мазями, талисманы и прочие атрибуты, разложенные на обломке скалы, выбранном для сегодняшнего сеанса. Плоский невысокий камень был достаточно большим, чтобы Хавсер мог растянуться в полный рост, словно на кровати, и весь был покрыт голубоватым покрывалом мха. Хавсеру мох напоминал ветхую бархатную подкладку осетинской молельной шкатулки или старой игровой доски.
Жрец пришел в своем обычном облачении из шкур и кожи. Его голову, грудь, плечи и руки полностью закрывала черная лоснящаяся кожа с бесчисленными узелками. Длинные белые волосы были залиты лаком и торчали из-под маски на затылке S-образным хвостом. Устрашающая маска с дьявольским оскалом предназначалась для отпугивания вигхтов.
Хавсер тоже оделся в кожу, но его темно-коричневый костюм был более простого покроя, а маска закрывала лишь половину лица. Путь от Никеи до Тардии занял двадцать шесть недель, и он воспользовался этим временем для того, чтобы научиться работать со шкурами и кожей. Воины Тра время от времени показывали ему различные приемы, осматривали его поделки и предлагали варианты украшений. Хавсер даже начал пробовать основы вышивки узелками на левом рукаве, но остальная часть кожаного костюма оставалась еще совершенно гладкой.
Хельвинтр, собрав свое имущество, присел на край каменной плиты, широко расставив ноги и согнув спину. Его поза на мгновение напомнила Хавсеру какое-то земноводное на листе кувшинки, но затем он разглядел нечто иное: настороженный волк на скале, спокойный, но бдительный, отдыхающий и наблюдающий за простирающимся внизу лесом.
Хельвинтр вытащил из-за пояса атам и стал чертить во мху на камне какие-то символы.
Хавсеру стало холодно. Он решил оставить жреца с его малопонятными манипуляциями, свойственными всем годи. Любая пригодная для жизни планета создавала для его занятий куда более подходящие условия, чем закрытое пространство космического корабля. Хельвинтр старался не упустить ни малейшей возможности, представившейся во время короткой остановки отряда на Тардии.
На востоке в прозрачном небе мерцало и вспыхивало ранее невиданное на Тардии созвездие. Таких звезд еще никогда не бывало в здешних небесах и больше, вероятно, никогда не будет; это созвездие даже самые бесталанные годи, не задумываясь, сочли бы грозным предупреждением судьбы.
Это были огни стоящих на высокой орбите кораблей. Ударная группа «Геата», шесть рот Шестого легиона вместе со вспомогательными судами. Значительная концентрация сил по меркам любого легиона, особенно для этой эры, когда Великий Крестовый Поход разбросал Астартес по всей Вселенной. А по стандартам Шестого это и вовсе неслыханная сила. Официально было сказано, что роты собираются на Тардии для консультаций и пополнения запасов, но Хавсер был уверен, что дело не только в этом.
Холод пробрал его до костей. Хавсер снял с пояса секиру и отправился вниз по склону, подальше от жреца, чтобы попрактиковаться в ударах и поворотах, которым учил его Богудар. Он уже научился владеть оружием до такой степени, что пару раз удостоился похвалы Астартес. Хавсер умел вращать секиру, разворачивать и выбирать углы наклона для ударов, блокировать выпады, перехватывать древко поочередно обеими руками и даже освоил двуручную хватку. В подражание блестящим мастерам вроде Медведя и Эртунга он даже освоил короткое быстрое вращение в одной руке, но Богудар его предостерег от этого приема. Слишком демонстративно, считал он. Слишком большой риск выронить древко ради желания порисоваться.
Бой на секирах был сложным и требующим немалых сил танцем. На вид он казался более грубым и упрощенным, чем фехтование на мечах, но в некотором отношении владение секирой требовало большей ловкости, чем танец с мечами. Режущая кромка лезвия секиры способна нанести более тяжелые увечья за тот же миг соприкосновения с противником, чем меч. Бой на секирах состоял из взмахов и вращений, наступлений и уклонений и выбора момента нанесения удара. Здесь требовалось предугадать поведение противника на три, а то и четыре шага вперед, как при игре в регицид, а затем воспользоваться преимуществом, но не выдать своих намерений раньше времени. Необходимо было точно рассчитать, что произойдет между замахом и поражением цели. Одна-единственная ошибка могла привести к поражению в бою.
Секиры лучше всего подходили для холодного климата, поскольку могли использоваться не только в качестве оружия, но и для рубки льда или деревьев, и для разделки туш. Но искусство боя на секирах требовало способности к предвидению, и неудивительно, что оно достигло своих вершин в таких обществах, как фенрисийское. Предсказание будущего было необходимо для выживания на микроуровне и потому широко культивировалось. Именно поэтому в Стае были так популярны стратегические игры.
Хавсер же, в свою очередь, провел в детстве немало времени за игрой в регицид с ректором Уве.
Он вложил всю силу спины и плеч в развороты, и секира стала со свистом рассекать воздух. Интенсивные упражнения помогли ему согреться.
Хавсер отрабатывал резкие развороты с последующим ударом и описывал оружием широкие восьмерки, как вдруг понял, что жизнь с Влка Фенрика помогла ему усвоить основы принципов предвидения. Еще до того, как развернуться, он вдруг почувствовал, что надо остановить секиру.
Справа от него стоял Охтхере Вюрдмастер. И отточенное лезвие задержанной Хавсером секиры едва успело отклониться в сторону.
— Пойдем, — позвал его Вюрдмастер. — Скорее, иди за мной.
— Что?
— Быстро!
Выражение лица Вюрдмастера и в лучшие времена прочитать было нелегко. Его скрытность и исходящая от его фигуры угроза заставляли людей чувствовать себя неуютно в его обществе. Впрочем, все рунные жрецы Влка Фенрика отличались суровым нравом и необщительностью.
Но сейчас жрец часто моргал, а на его лбу выступила испарина. Хавсер без труда заметил, что Вюрдмастер чем-то взволнован и чувствует себя неуверенно.
— Здесь опасно, — сказал жрец.
— Надо предупредить Хельвинтра, — предложил Хавсер.
Он оглянулся на склон, отыскал взглядом камень, на котором сидел Аун Хельвинтр, но рунного жреца Тра нигде не было видно.
Хавсер вновь посмотрел на Вюрдмастера. Жрец прижал к губам указательный палец, схватил Хавсера за руку и потащил к лесной опушке.
Здешний лес состоял из темных клубневидных растений с кружевной листвой, похожей на потрепанные крылья умерших насекомых. За деревья их можно было принять только издали, по общим очертаниям.
Некоторые растения с возрастом сильно раздувались и достигали колоссальных размеров. Проходя мимо них каждый день, Хавсер почти не обращал внимания на гигантов. Теперь, растерянный и испуганный, он оказался среди них и понял, насколько чуждыми кажутся ему эти растения. В воздухе пахло корицей и пылью. Землю покрывал черный слой гниющей листвы, и в солнечных пятнах между стволами толпились крошечные, не больше пылинки, насекомые.
Хавсер старался идти как можно тише, вспоминая уроки Богудара, но все равно шумел, словно мешок, который тащат по земле. Жрец двигался абсолютно беззвучно.
Они остановились в тени огромного клубнедерева. Пронизанная прожилками крона свисала над ними, словно вдовья вуаль. Пыль с листьев попала Хавсеру в горло, и он отчаянно старался сдержать кашель. Вюрдмастер подтолкнул Хавсера вплотную к стволу. Кожица на огромном темном клубне была гладкой и блестящей, как на баклажане. Жрец жестом приказал Хавсеру спрятаться здесь, потом поднял голову.
В тени листвы Хавсер едва мог рассмотреть Вюрдмастера. Жрец Фиф, как и Хельвинтр, как и сам Хавсер, носил кожаную одежду, шкуру и маску. Его шею обвивало тотемное ожерелье из бусин и звериных зубов. Хавсер никак не мог понять, почему все эти вещицы при движении не издают ни звука. Вопрос постоянно вертелся у него в голове. Как глупо. Он был готов рассмеяться во весь голос. Почему же они не стучат друг о друга? В чем тут секрет?
Вюрдмастер некоторое время стоял, поворачивая голову из стороны в сторону, вглядываясь в заросли, прислушиваясь. Затем присел на корточки рядом с Хавсером и стал развязывать один из узелков своего ожерелья.
— Мне известно, чем занимался Хельвинтр всю прошедшую неделю, — прошептал Вюрдмастер. — Он получил на это мое благословение и советы. Для Влка Фенрика крайне важно проникнуть в твою запечатанную память.
Хавсер сглотнул и кивнул. Вюрдмастер снял с ожерелья два черных пера и при помощи короткой серебряной проволочки стал соединять их с гранатовой бусиной и косточкой из человеческого пальца, вынутой из поясной сумки.
— Структура памяти оказалась очень прочной, — едва слышным шепотом продолжал Вюрдмастер, не прерывая своего занятия. — В ней много хитрости. И зла. Хельвинтр докладывает мне ежедневно. Он расстроен. Сегодня он попробовал новый способ. Новый путь к твоему разуму. Ты знаешь Эаду Хельвульфа?
Хавсер кивнул. Хельвульф был одним из старших годи Хельвинтра, служившим в Тра. Этот высокий ширококостный воин красил кожаные доспехи красной краской под цвет огненной шевелюры и бороды.
— Сегодня Хельвульф шел за тобой.
— Я его не заметил, — прошептал Хавсер.
— Так и было задумано. Он оставался позади, вне поля зрения, и пока с тобой занимался Хельвинтр, он пытался тайно проникнуть в твои воспоминания с другой стороны.
— И как? Что у него получилось?
Вюрдмастер покачал головой:
— Этого я не знаю. Но около часа назад у меня возникло ужасное предчувствие. Предостережение о каком-то несчастье, которое должно произойти в этих скалах. И я сразу отправился в путь.
— Ты пугаешь меня, — шепнул Хавсер.
— Это хорошо. Значит, ты отнесешься к моим словам серьезно.
— А где Хельвинтр?
— Когда я пришел, я увидел только тебя с твоей секирой.
— Но Хельвинтр был рядом! — прошипел Хавсер. — Он сидел на камне, не дальше чем в двадцати метрах от меня.
— Но в тот момент, когда я пришел, его там не было.
— Не мог же он просто исчезнуть. Он был чем-то занят. Каким-то странным делом. Он прислушивался.
— Он тоже это почувствовал.
Жрец закончил свою работу с амулетами и перьями. Сложив ладони вместе, он дунул в них, а затем резко поднял руки.
В кроне мелькнуло что-то черное. Хавсер услышал хлопанье крыльев. А потом ему показалось, что вверху мелькнул ворон, хотя он прекрасно знал, что никакого ворона в руках Вюрдмастера не было.
— Что… — начал он.
Вюрдмастер жестом призвал к молчанию.
— Теперь жди.
Жрец прикрыл глаза, словно пытаясь сосредоточиться. Хавсер вдруг понял, что прислушивается к собственному дыханию. В лесу стояла странная тишина. Не было никаких случайных звуков: ни дуновения ветра, ни шороха, ни жужжания насекомых, ни шуршания падающих с клубнедеревьев листьев.
Затем неподалеку послышалось хлопанье крыльев. Сквозь кроны пробиралась какая-то большая птица…
— Ты… Ты сотворил ворону? — спросил Хавсер.
Вюрдмастер пристально посмотрел на него.
— Что? — переспросил он шепотом.
— Ворону.
— Что это за слово, скальд?
— Ворона.
— Ты имеешь в виду ворону ? — спросил жрец.
— Я ведь так и сказал, — прошептал Хавсер.
— Но не на ювике и не на вургене. Ты назвал птицу, как ее называют на Терре.
— Нет, я не…
— Помолчи. 
Вюрдмастер снова закрыл глаза. Хавсер замолчал. Он снова услышал хлопанье крыльев, но теперь уже дальше. Он уловил и еще один звук, слабый намек на то, что кто-то движется среди деревьев. Что бы это ни было, звук издавало существо большего размера, чем насекомое или мелкий лесной зверек.
Вюрдмастер внезапно открыл глаза.
— Я видел его, — прошептал он, словно обращаясь к самому себе. — Хьольда, какой же он огромный.
Жрец посмотрел на Хавсера:
— Поднимайся к скалам как можно быстрее и тише. И не оглядывайся.
Вюрдмастер засунул руку под шкуру и достал небольшой плазменный пистолет. Он сразу же активировал его. Оружие в закрытых кожаной одеждой руках смотрелось странно чуждым и в то же время совершенно уместным.
— Уходи! — приказал он.
Жрец повернулся и выскочил из тени огромного клубнедерева. Шкура взметнулась на его плечах широким плащом, и жрец размашистым плавным шагом двинулся в том направлении, откуда доносился непонятный звук. Через пару секунд он исчез из виду.
Хавсер немного помедлил, страстно желая, чтобы жрец вернулся. Но затем подхватил секиру и зашагал вверх, как ему и было сказано. Он проклинал каждый звук своих шагов, каждых шорох листьев и треск веток под ногами. Он чувствовал себя неуклюжим идиотом.
Звук снова возник, не дав ему далеко уйти. Хавсер остановился и огляделся. Лес разделился на непроницаемую тень и полосы яркого света. В лучах танцевали крошечные мушки. Подсохшие листья отбрасывали тени, похожие на окаменевшие крылышки. Звук донесся снова.
Взмах крыльев. Взмах крыльев где-то неподалеку. Легкое колебание лесных крон. Скрип веток. Еще один взмах.
И вдруг тишина взорвалась шумом, яростным хлопаньем, столь же частым, сколь и неожиданным. Не дальше десяти метров от него закачался и затрещал подлесок. Хавсер низко пригнулся, держа секиру наготове. Раздался короткий нечеловеческий крик.
В нем слышалось утробное рычание леопарда.
А потом откуда-то сзади, из глубины леса, донесся мучительный вопль боли.
Хавсер понял, что это кричал Вюрдмастер.
Он выпрямился и развернулся. Жрец ранен. Он в опасности. Нельзя же…
Он ощутил вибрацию звука и услышал хриплое горловое рычание хищника. Близко. Но не мог определить, с какой стороны. По спине от страха стекла струйка пота. Он поднял секиру, готовясь нанести удар. Шагнул вперед. Обогнул массивный ствол клубнедерева, торчавшего из пыльного подлеска наподобие перевернутого гриба. Прижался к стволу спиной. Медленно, очень медленно наклонился вперед и выглянул из-за ствола.
Он увидел волка.
Почти  увидел. Это была тень. Тень волка. Или волк-тень. Огромный и зловещий, как кроваво-темное полуночное небо; призрачный и мрачный, как предсмертное проклятие безумца. Он был виден в тени, но исчезал в лучах солнца. Хавсер всем телом чувствовал его грозное рычание. От страха в его сердце возник комок, вобравший в себя весь холод Фенриса.
Почти-волк что-то держал в зубах, какой-то блестящий черный сверток. Он бросил свою ношу на землю. Испустил рычание, низкое, словно басовый вздох тотемного бойрана. Хавсер ожидал, что он сейчас повернется. Повернется и увидит его. Он затаил дыхание. Он вжался спиной в липкую черную кожу клубнедерева.
Он ждал. Ждал. Ждал, когда челюсти сомкнутся на его теле. Ждал, когда минует вечность, чтобы можно было снова вдохнуть.
Почти-волк опять издал протяжное рычание леопарда.
Хавсер уловил шорох сухой земли и шелест листьев.
Он рискнул бросить еще один взгляд.
Почти-волка уже не было. Он ушел. Скрылся в темноте леса.
Хавсер еще немного подождал. Потом, стиснув пальцами древко секиры, подошел к затененной полянке, где стоял почти-волк.
В самой середине, на подстилке из опавших листьев, лежало то, что выронил почти-волк. Комок изломанных черных перьев. Блестящих, словно шелк. Это была ворона Вюрдмастера. Она была мертва, изувечена, с почти откушенным крылом. Капли крови в полумраке поблескивали на перьях и траве янтарными бусинками. Под перьями хитроумно изготовленное существо было тем же, чем оно было с самого начала, — набором костей.
Хавсер достаточно долго прожил среди Влка Фенрика, чтобы понять, что означал далекий крик Вюрдмастера. Симпатическая магия. То, что случилось с его шпионом, произошло и с самим жрецом.
Хавсер выпрямился. Он постарался вспомнить, откуда донесся полный боли крик жреца. Попытался сориентироваться самостоятельно. Это оказалось нелегко. Сконцентрировавшийся внутри него страх был очень плотным и очень холодным. Словно ледник, он медленно скользил по пищеводу. Хавсер старался рассуждать как Волк, как воин Тра. Старался мыслить логически, словно обдумывая очередной ход на доске Скарссенссона для хнефтафла или на доске для регицида ректора Уве.
Он немного разжал руки и позволил секире скользнуть вниз, пока не обхватил ее у самого утолщения на конце. На вургене эта боевая хватка называлась «открытый укус». В этом положении руки располагались на самом большом удалении от клинка, что давало возможность действовать на дальней дистанции и нанести сильнейший удар. Такая изготовка считалась не самой утонченной для начала схватки. Но, доведись ему снова столкнуться с почти-волком, вряд ли стоит надеяться, что бой будет утонченным.
Хавсер отправился в путь, шагая по пятнам света и тени под пологом листвы, похожей на крылья бабочек. Секиру он держал перед собой обеими руками. Вскоре он уловил еще один звук. Дыхание. Тяжелое дыхание человека. Затрудненное дыхание раненого.
Хавсер поднырнул под длинную ветвь и увидел крупное тело, лежащее в тени кривого клубнедерева. Это был Астартес. В одежде из красной кожи.
— Эада? — прошептал Хавсер, присев на корточки рядом с раненым.
Эада Хельвульф открыл глаза и моргнул.
— Скальд.
Он улыбнулся. Лицо Астартес исказилось от боли. Одежда местами потемнела от крови. Какое-то существо оставило на его боку и бедре глубокие раны.
— Шшш! — прошипел Хавсер.
— Меня достал волк, — прошептал Эада. — Выскочил как будто из ниоткуда. Нечто его вызвало. Нечто сегодня работает против нас.
— Я это понял. Лежи смирно.
— Дай мне еще пару минут. Раны уже затягиваются, и кровеносные сосуды восстанавливаются. Скоро я снова встану на ноги.
— Вюрдмастер ранен, — сообщил Хавсер.
— Я слышал его крик. Надо его отыскать.
— И я не знаю, что произошло с Хельвинтром, — добавил Хавсер.
Эада ответил ему мрачным взглядом, давая понять, что тоже хотел бы знать, что случилось с жрецом. Хельвульф сдвинул кожаную маску. На белой коже лба и щек алели пятнышки крови.
— Эада, о чем ты говорил? Что ты имел в виду, говоря, что против нас работает нечто?
Эада Хельвульф закашлялся и слегка поморщился от боли.
— Хельвинтр и я пробивались в твои воспоминания, скальд.
— Это мне известно.
— Представь свой разум в виде крепости. Отлично защищенной, с высокими бастионами. Хельвинтр пытался проникнуть внутрь через главные ворота. Он шел открыто, и ты его видел. Я же обошел крепость сзади и штурмовал бастион, пока Хельвинтр отвлекал твое внимание. Передо мной стояла цель пробраться внутрь, взломать запертую тобой дверь.
— И что произошло?
— Он вломился в чьи-то чужие воспоминания, — раздался голос из-за спины.
Хавсер обернулся.
С края поляны на них смотрел Аун Хельвинтр. В руке он держал обнаженный короткий боевой меч.
— Скальд, иди ко мне, — позвал жрец.
— Хьольда! — воскликнул Эада. — Скальд, ради всех вигхтов Подвселенной, оставайся рядом со мной!
— Что происходит? — изумленно пробормотал Хавсер.
Хельвинтр шагнул вперед. Хавсер, крепко сжимая рукоять секиры, не сводил с него взгляда. Он слышал, как Хельвульф отчаянно старается подняться. Он услышал, как Хельвульф вытаскивает из ножен меч.
— Держись ближе ко мне, — прошипел Эада Хельвульф. — Да, я попал в чьи-то чужие воспоминания. В воспоминания другого существа. Это оно изменило твой разум, скальд. И оставило дверцу в твой мозг открытой, чтобы в любой момент снова проскользнуть в твои мысли. Я заглянул в эту дверцу. И Хельвинтр тоже. Существо заметило нас, и это ему не понравилось.
— Скальд, иди сюда, — настаивал Хельвинтр, продолжая двигаться вперед. Он взмахнул свободной рукой, словно вызывая противника на бой. — Иди сюда. Не слушай его.
— Стой где стоишь, — проворчал Хельвульф, вставший позади Хавсера. — И приготовься спрятаться за мою спину. Я тебя защищу.
— Но Хельвинтр… — начал говорить Хавсер.
— Хьольда! Слушай меня! — Хельвульф охрип, и его голос дрожал от боли. — Как ты не понимаешь! Это существо нас увидело, и наше любопытство его разозлило. Оно набросилось на нас. Мы отступили, но недостаточно быстро. Оно коснулось нас своим злом. Коснулось Хельвинтра.
Хавсер ужаснулся и недоверчиво посмотрел на Ауна Хельвинтра. Жрец снова шагнул вперед. Из его горла вырвалось глухое рычание, рычание волка. Сквозь прорези маски блеснули золотистые глаза с черными точками зрачков.
— Ты волк! — пронзительным от страха голосом воскликнул Хавсер.
— Все, что рассказал Эада Хельвульф, правда. Кроме одной детали.
Хельвинтр подошел ближе еще на один шаг.
— Зло коснулось Эады.
Хавсер оцепенел. Он услышал звуки, исходящие от рунного жреца, стоявшего позади него. Прерывистое частое дыхание постепенно сменялось глубокими пугающими вздохами. Он услышал, как растягиваются кожа и сухожилия, как щелкают и трещат хрящи, как протестующе скрипят деформируемые кости, как хлюпают и булькают изменяющиеся внутренние органы. Он услышал сдавленный стон существа, претерпевающего полную физическую трансформацию.
— Не оглядывайся, — предупредил Аун Хельвинтр.
Жрец принял боевую стойку и поднял меч.
Хавсер ощутил на затылке горячее дыхание и услышал влажный утробный рык, леденящий кровь.
Он развернулся. Секира, которую он так и держал обеими руками за самый конец рукояти, описала почти полный круг на уровне его груди, и клинок погрузился в правое плечо существа, находившегося за его спиной.
Почти-волк, появившийся на месте Эады Хельвульфа, яростно взревел от боли. Он ринулся на Хавсера, сбил его с ног и опрокинул на спину. Хавсер даже не успел его увидеть. Перед глазами просто мелькнула размытая тень, сопровождаемая рычанием хищника. Он сумел заметить только блеск клыков. Хавсер перекатился по опавшим листьям и замер, видя, как на него надвигается разинутая пасть.
Хельвинтр стремительно бросился на почти-волка. Они столкнулись, вцепились друг в друга, и началась отчаянная схватка. Почти-волк, даже в состоянии нематериальной тени, видимый только в тех местах, куда не дотягивались солнечные лучи, был почти вдвое крупнее Астартес. Противники слились в одно размытое пятно. Хавсер попытался подняться. Его секиры нигде не было видно. Внезапно в лицо брызнула кровь, и он закричал. Он не знал, была ли эта кровь выпущена зубами или мечом, принадлежала ли она Хельвинтру или почти-волку.
Он обошел вокруг дерущихся противников. Хельвинтр почти полностью исчез в отбрасываемой волком тени. Движения противников были настолько быстрыми, что взгляд не успевал за ними уследить.
Затем раздался треск костей и звук разрываемой плоти. Хельвинтр, разбрызгивая кровь, отлетел назад. Он врезался в огромный клубень и покатился по лесной траве. Кожаное одеяние было разорвано в клочья, меч пропал. Глубокие раны виднелись на его лице, шее и левой ноге. Жрец попытался подняться и закричал, когда ноги отказались ему повиноваться.
Почти-волк оглушительно зарычал. Больше не обращая внимания на поверженного Астартес, зверь повернул свою огромную морду к Хавсеру. Хавсер видел перед собой только тень, словно на поляну среди ясного дня опустилась ночь. В глубине тьмы ледяными сосульками блестели огромные зубы.
Над поляной вспыхнул тонкий слепящий луч света и ударил в землю у ног почти-волка.
Существо пошатнулось, и в этот миг второй луч попал ему прямо в грудь и отбросил назад. Огромный зверь, кувыркаясь, сбил два клубнедерева. Сухие стволы взорвались, словно созревшие семенные коробочки, и наполнили воздух удушливым туманом из мелкой растительной массы. Обломившиеся ветви с треском обрушились на землю.
Охтхере Вюрдмастер опустил плазменный пистолет. Левая рука у него неподвижно висела вдоль туловища. Кровь, еще не подсохшая вокруг плеча, создавала впечатление, что рука почти полностью откушена.
Прорвавшиеся лучи солнца осветили дальний край поляны, где на липкой массе древесной коры и листьев скорчился Эада Хельвульф. Над ним еще кружились разлетевшиеся древесные споры и пыль.
Из страшной раны, нанесенной плазменным оружием, поднимался дым. В правом плече еще торчала секира Хавсера.

Трэллы и волчьи жрецы, пятясь, покинули бронированную камеру в самом сердце «Нидхёгга». Скрытые в потолке мощные светильники заливали помещение ровным искусственным дневным светом. На полу были высечены оберегающие символы.
В центре камеры к пласталевому кресту был прикован цепями Эада Хельвульф, лишенный шкуры, брони и кожаного одеяния. Он находился при смерти. Волчьи жрецы подсоединили к его телу многочисленные устройства для выполнения самых разных функций: сдерживания, дознания и поддержания жизни. Аппарат жизнеобеспечения стоял позади него на полу, и его трубки и провода толстыми червями уходили в развороченную раной грудную клетку.
Обращенный на Хавсера и Волков взгляд был полон стыда и мучительной боли. Эада знал, что он сделал, знал, кем стал. Из его носа, рта и ушей на бороду стекали струйки прозрачной жидкости, а затем подсыхали на обнаженной коже, блестя, словно клей. Тяжелый звериный мускусный запах перебивал едкую вонь антисептиков и крови.
— Простите меня, — пробормотал он. — Я не смог этому воспротивиться.
— Что ты увидел? — спросил Охтхере Вюрдмастер.
Эада поморщился, словно воспоминания причиняли ему боль. Он прикрыл глаза и медленно покачал головой. Изо рта и носа вытекли капли слизи.
— Если он и ответит, мы уже не можем доверять его словам, — сказал Хельвинтр. — Оно внутри. Оно его использовало. Оно затронуло его, и Эада не сможет его изгнать до конца жизни.
— И все-таки я хотел бы услышать его ответ, — настаивал Вюрдмастер.
Старший жрец Фиф бережно придерживал левую руку. Рана, полученная при действии симпатической магии, излечивалась с обычной для Астартес невероятной скоростью, но все еще болела.
— А я хотел бы поскорее избавить корабль от его присутствия, — проворчал стоявший позади него Огвай. — Он отравлен. Испорчен. Обращен.
Вюрдмастер поднял руку, словно извиняясь за то, что противоречит ярлу:
— В нем еще остается частица истинного Эады Хельвульфа.
Эада застонал и тряхнул головой. С губ полетели капли слюны и слизи.
— Я понял свою ошибку и постараюсь ее исправить, — пробормотал он.
— Слишком поздно, — отрезал Огвай.
— Зло могло обратиться против каждого из нас, — заметил Вюрдмастер.
— И так же легко могло поглотить меня, — добавил Хельвинтр.
Его раны тоже еще были перевязаны. Жрец посмотрел на Хельвульфа.
— Эада, сделай то, что в твоих силах, — попросил он. — Ты не можешь исправить то, что случилось, но еще можешь уйти с честью. Что ты увидел?
— Я заглянул в дверцу воспоминаний скальда, — заговорил Эада.
Он задрожал, и с нижней губы на бороду, а потом на грудь сорвался сгусток слизи.
— И что ты там увидел? — спросил Хавсер.
— Не знаю, кто изменил структуру твоего разума, — с трудом продолжил Эада, — но он оставил действующую связь, лазейку, чтобы при необходимости продолжить процесс. Когда я тайком прощупывал тебя, я по ошибке проскользнул в эту лазейку. То существо было занято сдерживанием стараний Хельвинтра. Оно, как и ты, смотрело в его сторону. И на мгновение я попал в одно из его воспоминаний.
— Я жду, — поторопил его Огвай.
— Мой лорд, я увидел клинок, — сказал Эада Хельвульф. — Священный кинжал вроде наших ритуальных ножей, но очень древний и странный, изготовленный чужаками, задуманный чуждым разумом. У него необычные пропорции. Это оружие возмездия. Оно наделено разумом. Кинжал лежал в проржавевшем корпусе корабля, упавшего со звезд, корабля, который погрузился в миазматическую трясину. Этот кинжал называется Анафем.
Новый приступ кашля заставил его умолкнуть, и из наскоро зашитой раны выступила отвратительная масса.
— И что же? — спросил Огвай.
— Оно не хотело, чтобы я это видел, мой лорд. И еще сильнее оно не хотело, чтобы я смог рассказать вам. Оно схватило меня, подчинило своей воле и обратило против скальда и братьев. В этой ситуации есть лишь одно преимущество: я могу рассказать вам об этом предмете. Об Анафеме.
— И для чего он предназначен? — спросил Вюрдмастер.
— Он расколет человечество. Он извратит будущее. Убьет брата Короля Волков, великого Хоруса, прославленного Воителя.
— Убьет Хоруса?! — воскликнул Огвай.
— Воителя, которым мы восхищаемся, который ведет нас, не станет, — подтвердил Эада.
— Ложь, — бросил Огвай и отвернулся от закованного в цепи Астартес. — Это отвратительная ложь, которую нам хотят внушить. Его губы лгут. Зло пытается расколоть человечество и сеет среди нас недоверие и вражду.
— Мой лорд, пожалуйста! — взмолился Эада.
— Может, все-таки стоит его выслушать, — предложил Хавсер. — Вдруг в словах Эады есть крупица правды? Он…
— Нет, — оборвал его Огвай.
— Но он мог бы…
— Нет! — крикнул Огвай и повернулся к Хавсеру. — Не слушай его обманных речей, скальд. Взгляни на него!
Хавсер посмотрел на прикованную к кресту фигуру. Яркий верхний свет отбрасывал на пол резкие тени, и тень у подножия креста принадлежала не человеку.
Это была тень чудовищного волка.
Хавсер в страхе содрогнулся.
Огвай посмотрел на Хельвинтра. Вюрдмастер остановил свой взгляд на оберегах.
Ярл Тра подошел к подножию массивного станка и окинул взглядом подвешенное на нем истерзанное тело. Изо рта Хельвульфа капала слизь.
Он посмотрел на своего повелителя.
— Я понял свою ошибку и постараюсь ее исправить, — прошептал Эада.
— Я это знаю, — сказал Огвай. — До следующей зимы.
Огвай вытащил болт-пистолет, приставил дуло снизу к подбородку Эады и одним масс-реактивным снарядом разнес ему голову.

— Ну что, тебе понравилось сказание? — спросил Хавсер. — Я развлек тебя? Отвлек твои мысли?
— Это было довольно интересно, — сказал Длинный Клык. — Но это не лучшее из твоих сказаний.
— Уверяю тебя, это моя лучшая история, — сказал Хавсер.
Длинный Клык покачал головой. С его бороды сорвались капельки крови.
— Нет, у тебя будут более увлекательные сказания, — сказал он. — Да и сейчас это не самое лучшее из тех, что ты знаешь.
— Это самое тревожное происшествие в моей прежней жизни, — с некоторым вызовом ответил ему Хавсер. — В нем сильнее всего проявилось… зло.
— Ты сам знаешь, что это не так, — возразил Длинный Клык. — В своем сердце ты это сознаешь. Ты сам себе противоречишь.
Хавсер внезапно проснулся.
Богудар тряс его за плечо.
— Просыпайся, — сказал воин.
— Что случилось? — спросонок неразборчиво пробормотал Хавсер.
Он был в своей каюте на борту «Нидхёгга». Богудар прервал его повторяющийся сон, и это почему-то расстроило Хавсера сильнее, чем обычное разочаровывающее продолжение.
— Вставай, — настаивал Богудар.
— Что происходит? — снова спросил Хавсер.
— Тебя вызывают.

Командный катер доставил Хавсера и его эскорт с крейсера Тра к огромному боевому кораблю Короля Волков. На фоне диска Тардии все корабли флотилии казались монолитными блоками из темно-серого камня. Все их грани в вакууме освещались с великолепной четкостью.
Хавсер выглянул в иллюминатор. Размеры корабля поражали воображение. Даже относительно мелкие суда сопровождения казались прямоугольными плитами, отколовшимися от гигантских гор. Но основные военные суда были потрясающе огромными. Отдельные детали их корпусов целую вечность тянулись мимо иллюминаторов, пока катер огибал их.
Но самым большим из всех кораблей был гранитно-серый монстр с носовой частью в форме лемеха. Он выделялся как вожак стаи, как вожак всей флотилии.
— «Храфнкель», — подсказал Богудар. — Флагман Короля Волков.

Палубные помещения флагмана, обширные, словно целые города, кипели бурной деятельностью. Сотни тысяч слуг, трэллов и сервиторов проверяли состояние гигантского судна после прошлого варп-прыжка и готовили к следующему переходу через имматериум. Покрытия палубы и внутренние стойки тестировались и укреплялись. Заново испытывались кабели. В некоторых люках проверочные панели были подняты на высоту сорока, а то и пятидесяти метров. В величественных арсеналах, в этих соборах войны, автоматические подъемники вытаскивали ящики с пустотными снарядами из бронированных отсеков и доставляли к распределителям, где морскими змеями извивались целые поезда. Груженые составы по вспомогательным путям развозили колоссальные партии боеприпасов по артиллерийским батареям «Храфнкеля». Отряды людей, казавшихся в огромных пространствах ничтожно мелкими, распаковывали грузы, выкладывали снаряды рядами на палубе и проверяли их вручную, чтобы затем передать воинским расчетам.
Вибрирующий гул мощных двигателей то усиливался, то затихал, и в такт ему менялась яркость палубного освещения. Двигатели тоже подвергались проверке. Корабль был похож на воина, который перед боем разминает руки и плечи.
— Война, — на ходу произнес Хавсер.
— Как всегда, война, — согласился Медведь.
— Не похоже на обычную подготовку, — продолжил Хавсер. — Чувствуется что-то особенное. Это…
— Война, — сказал Хельвинтр. — Что бы это ни было, это всегда война.

Леман Русс господствовал на командном мостике, хотя помещение состояло из нескольких уровней и напомнило Хавсеру тронные залы дворцов. Офицеры и сервиторы трудились за отделанными бронзой и золотом пультами управления, которые тянулись вокруг всего купола командного мостика и подключались к разъемам на переборках толстыми связками позолоченных кабелей, цепей и трубок, отчего вся система напоминала огромный орган. В дополнение к этому сравнению большинство контрольных панелей были оснащены трех- и четырехрядными клавиатурами. На костяные клавиши были нанесены разнообразные символы. От интенсивного использования в течение долгого времени кость пожелтела, и приборы как будто скалили старые зубы.
Они были похожи на клавиатуру ветхого клавира.
Гололитические экраны, проецируемые с потолка и скрытыми под столами устройствами, превращали центральную часть командного пункта в мерцающую картинную галерею. Члены команды проходили между изображениями, останавливались, чтобы изучить какие-то данные, или выбирали необходимые столбцы информации, передвигая их пальцами активирующих перчаток. Здесь были огромные изображения и целые серии малых снимков, которые можно было сортировать одним легким жестом. Хавсер, войдя в помещение вместе с Хельвинтром, Медведем и Богударом, заметил, как один из младших офицеров разворачивал в воздухе карту расположения флотилии перед группой старших командиров. Слегка мерцающие изображения показывали топографические схемы, контурные слои, позиционные метки и траектории расчетных курсов. На других разворачивались нескончаемые потоки численных показателей, или в небольших рамках возникали пикт-изображения командиров кораблей, докладывающих о выполнении заданий.
Воздух наполнял постоянный гул механического треска аппаратуры, стенографического стрекота клавиш, хрипловатых фраз из вокс-передатчиков Механикум и приглушенных разговоров. Старшие офицеры в жестких от золотого шитья мундирах отдавали приказы в микрофоны на гибких стойках, установленные в панелях. Они приближали микрофоны к самым губам, и небольшие акустические экраны закрывали нижнюю часть лица наподобие полумасок. Глаза без ртов и носов о чем-то напомнили Хавсеру.
Посмеивающиеся собственным шуткам херувимы с жужжанием носились над командным пунктом, доставляя сумки с приказами и сообщениями. Причудливые и изощренные дистанционные пульты, похожие на больших стрекоз, послушно держались над плечами своих хозяев Механикум и добавляли к общему шуму раздражающе низкое гудение своих крыльев.
В центре командного мостика возвышалось массивное сооружение в каркасе из бронзы и серебра, предназначавшееся для воспроизведения сложных небесных схем и вычислений. Обилие металлических полусфер и дисков вместе с многочисленными шкалами придавало ему сходство с моделью планетной системы, но эта конструкция была не меньше десяти метров в диаметре и покоилась над решетчатой палубой на основании толщиной с древесный ствол. Техники, расположившиеся за небольшими пультами вокруг планетария, постоянно вносили в схему какие-то дополнения, отчего вся конструкция непрерывно покачивалась и поворачивалась.
В данный момент планетарий использовался для воспроизведения крупномасштабного гололитического изображения планеты. На бронзовую конструкцию спроецировали трехмерную топографическую карту, вращающуюся таким образом, что можно было наблюдать за сменой дня и ночи. Вспомогательные изображения, висевшие в воздухе, давали возможность рассмотреть отдельные участки поверхности, помогали сориентироваться по сторонам света и демонстрировали аспектарии и эферемиды.
Рассматриваемая планета казалась прекрасной, как драгоценный сапфир. Гололитическое изображение высокого разрешения позволяло увидеть весь ее голубовато-зеленый облик — ленты облачности и горных хребтов, ажурные узоры речных бассейнов, сверкающие океаны и бирюзовую дымку атмосферы. При ближайшем рассмотрении оказалось, что огромное изображение на самом деле является мозаикой из тысяч отдельных пикт-снимков, что свидетельствовало об огромной и кропотливой работе системной разведки.
Несмотря на величественность планетарного дисплея, Русс оставался самой значительной фигурой в зале. Увидев вошедшего Хавсера и сопровождавших его Астартес, он одним движением отстранил группу навигаторов таблицами звездного времени и графиками взаимодействия созвездий в руках.
— Приведите его! — приказал он, показывая рукой на капитанский реклюзиам.
Хельвинтр, Медведь и Богудар ввели Хавсера в помещение реклюзиама вслед за Королем Волков. Капитан корабля, сурового вида гигант с длинной вьющейся бородой и в экстравагантном остроконечном головном уборе, отсалютовал примарху и покинул комнату. Вслед за своим непосредственным командиром, прихватив с собой информационные планшеты и папки, поспешили выйти и штабные офицеры.
Русс взмахнул украшенным драгоценными камнями скипетром, и вокруг реклюзиама поднялись маскирующие экраны. Несмолкаемый гул мостика мгновенно исчез, и стало тихо, как в монастырской келье.
Король Волков небрежно бросил скипетр на обитый красной кожей капитанский трон и повернулся к Хавсеру. Его присутствие было почти невыносимым. В примархе клокотала и пульсировала грозная энергия. Он слегка ссутулился и обхватил себя руками, словно опасался взорваться. Если бы такой взрыв произошел, Хавсер не сомневался, что от флагмана ничего не осталось бы.
— Брат, ты меня слышишь? — спросил примарх, обращаясь к Хавсеру.
— Что? — дрожащим голосом откликнулся Хавсер. — Мой лорд, о чем вы меня спрашиваете?
— Я знаю, что ты слышишь меня, братец, — продолжал Русс. — Ты это умеешь.
— Лорд, прошу вас, — пролепетал Хавсер, — объясните, о чем вы говорите.
Король Волков не обращал на его слова ни малейшего внимания. Он по-прежнему смотрел в глаза Хавсера, словно в темные омуты, из которых в любой момент могло что-то подняться.
— Магнус, Магнус, Алый Король, брат мой, — заговорил он. — Я знаю, что ты меня слышишь. Ты поместил среди нас этот инструмент, этого ничего не подозревающего беднягу, Ибн Русте, чтобы разнюхать наши секреты. А знаешь что? Мы не глупее тебя. Возможно, даже умнее. Мы сразу раскусили твоего шпиона, но не стали его устранять. Мы держали его при себе, чтобы наблюдать за тобой, брат. Чтобы узнать твои  секреты. Через глаз можно смотреть как вперед, так и назад. И ты должен бы это знать, ведь ты смотришь глубже многих.
Король Волков отвернулся и отошел на несколько шагов. Он снова взял скипетр и уселся на трон. Положив скипетр на колени, он оперся подбородком на руку и взглянул на Хавсера.
— Магнус, мне нечего от тебя скрывать. Абсолютно нечего. Ты знаешь, как я действую. Мои враги должны знать, с чем им придется столкнуться. Это помогает им смириться с неизбежным уничтожением. Я не таюсь, когда иду в наступление, и не скрываю своих сил. Пусть враги знают, с какой бурей им предстоит столкнуться.
Король Волков немного помолчал. Он сглотнул, вероятно обдумывая следующие слова.
— Но сегодня я хочу поговорить с тобой не об этом. Я говорю и надеюсь, что ты меня услышишь. Я обращаюсь к тебе как брат к брату. То, что грядет, не должно было случиться. Тебе известно, что я не хочу этого. Мое сердце разрывается от мысли, что придется выступить против тебя, и душу нашего отца терзает необходимость сталкивать сыновей между собой. Но ты сам принял решение. Ты навлек на нас это несчастье. Ты вынудил нас принять меры.
Русс снова сглотнул и посмотрел на палубу, хотя его слова по-прежнему были обращены к Хавсеру.
Хавсер оцепенел и дрожал всем телом, а его ноги словно приросли к полу.
— Тебе дали шанс, Магнус. Мы позволяли тебе накапливать знания и заниматься исследованиями. А когда твои занятия стали нас тревожить, когда мы забеспокоились о последствиях опасных изысканий, мы прямо заявили тебе об этом. Никейский Совет должен был стать моментом примирения. Ты поклялся, что откажешься от своего хитроумного искусства. Ты поклялся! Ты поклялся подчиниться решению отца!
Голос примарха понизился до шепота.
— Но ты не выполнил своей клятвы. Ты открыто нарушил эдикт Никейского Совета. И в этом твоя вина. Ты должен был знать, что руки отца будут связаны. Ты должен был знать, что ему не останется ничего другого, как обратиться ко мне с приказом о возмездии.
Русс взглянул в глаза Хавсера.
— Так вот, я оказываю тебе любезность. Как брат брату. Я даю тебе отсрочку, которую не предоставил бы ни одному из врагов. Уладь все свои дела. Эвакуируй жителей городов. Отключи системы обороны. А сам вместе с Тысячей Сынов выйди навстречу и приготовься сдаться, как только я прибуду. Прошу тебя, Магнус. Против тебя спущены Волки Фенриса. Только ты сможешь предотвратить кровопролитие.
Примарх поднялся на ноги.
— Магнус, пожалуйста. Прошу тебя.
Король Волков отвел взгляд и повернулся спиной к Хавсеру.
— Он отвечает? — с тревогой спросил он.
— Я не ощущаю ответа, — дрожащим голосом произнес Хавсер. — Но ведь я не знаю, что при этом происходит.
Русс сердито зарычал.
— А если бы и знал, — продолжал он, болезненно ощущая на себе взгляды остальных Волков, особенно Хельвинтра, — я никогда не был в этом уверен.
Король Волков ничего не ответил.
— Мой лорд, что… что сделал ваш брат? — осмелился спросить Хавсер.
— Он решился на злодейское колдовство, которое перенесло его прямо в сердце Терры, к нашему Императору.
— Но… зачем?
— Он объяснил это тем, что хотел предупредить отца, — не оборачиваясь, ответил Русс.
Его голос звучал раскатисто и глухо, словно отдаленный гром.
— Предупредить?
— Магнус считал это настолько важным, что рискнул нарушить данную клятву, — пробормотал Русс.
— Прошу меня простить, — сказал Хавсер, — но разве этот поступок не свидетельствует о преданности вашего брата? А предупреждение было проверено? К нему отнеслись со всей серьезностью?
Русс повернулся к нему лицом.
— К чему? Мой брат безумец. Глупец-чернокнижник.
— Мой лорд, — не унимался Хавсер, — он знал, что нарушает эдикт Никейского Совета, знал, что за этим последует возмездие, и все же рискнул лично доставить предупреждение. Зачем ему все это, если бы речь шла о пустяках?
— Скальд, ты никогда не был воином, — почти благодушно сказал Король Волков. — Стратегия не самая сильная твоя сторона. Попробуй рассмотреть свое предположение с обратной стороны. Магнус отчаянно хочет, чтобы решение Никейского Совета было отменено. Он жаждет получить позволение продолжать свои колдовские игры и заниматься нечистой магией. Поэтому он выдумывает угрозу, о которой пытается нас предупредить, и повод выбирает настолько значительный, что мы должны будем его простить и устранить все препятствия. Угроза должна быть до того немыслимой, что нам осталось бы только благодарить его и признать, что он был прав с самого начала. Всегда. Вот таков его замысел.
— А вам известно, что это была за немыслимая угроза? — спросил Хавсер.
— Магнус заявил, что великий Хорус готов восстать против Империума, — сказал Русс. — По твоему лицу, Ахмад Ибн Русте, я вижу, что и ты сознаешь, насколько смехотворно это звучит.
Хавсер обернулся к Хельвинтру, но закрытое маской лицо жреца оставалось непроницаемым.
— Великий лорд, Король Волков, — снова заговорил Хавсер, — это не первое предупреждение относительно Воителя. Прошу вас…
— Наш скальд имеет в виду инцидент с Эадой Хельвульфом, мой лорд, — вмешался Хельвинтр.
— Мне о нем известно, — кивнул Русс. — Должен признать, пример довольно убедительный. Но опять давайте рассмотрим стратегию. В той ситуации непосредственно подле тебя, признанного проводника вражеской силы, был обращен и заражен один из наших годи. И конечно, бедняга Хельвульф перед смертью бормочет все ту же грандиозную ложь. Из уст дополнительного источника история Магнуса должна звучать еще более правдоподобно.
Русс снова заглянул в глаза Хавсера.
— Истина в том, что Магнус отчаянно пытается провести кампанию по дезинформации, чтобы поддержать свой обман, и я в этом убедился. Ему нет необходимости отвечать через тебя, скальд. Он уже ответил.
Король Волков повернулся к Хельвинтру и остальным Астартес:
— Уведите его, но держите при себе вплоть до самого прибытия. Я хочу, чтобы канал связи с братом оставался открытым. Бедный мой брат. Пусть он видит, как мы идем. Пусть знает, что просить о милосердии никогда не поздно.
— Мой лорд, — заговорил Хавсер, — что же теперь будет?
— Что теперь? — повторил Леман Русс. — Теперь Просперо сгорит.

Часть третья
СКАЗАНИЕ

Глава 13
ВОЗМЕЗДИЕ ШЕСТОГО ЛЕГИОНА

Я зовусь Ахмадом Ибн Русте, я скальд Тра, и я принес к очагу сказание о рейде Влка Фенрика на Просперо, как велит мне мое призвание.
Много голосов прозвучит в нем и много воспоминаний, потому что я, скальд Тра, выполняю свой долг, возложенный на меня Огваем Огваем Хельмшротом, ярлом Тра, а до него Гедратом Гедратсой, ярлом Тра. Долг этот велит мне собирать все рассказы воинов Тра и сплетать их в сказание, которое можно будет вновь и вновь пересказывать у очага, пока вюрд не оборвет мою нить.
А вас, кто собрался у очага, кто слушает меня при свете пламени, кто прихлебывает мьод и ожидает, пока прозвучит его часть сказания, вас я прошу меня простить. Это и моя история тоже, внутри нее мой голос и мои воспоминания, которые невозможно пропустить. Потому что у меня есть еще одно имя — Каспер Хавсер, гость Фенриса, друг Шестого легиона, пешка Пятнадцатого, свидетель и чужак.
Сказание о Просперо не только воспоминание. И все мы это знаем. Прежде всего это сказание о храбрости и верности Астартес Шестого легиона. Это сказание о долге, исполненном без колебаний и вопросов. Всеотец отдал приказ Стае, и задание было выполнено. Никто из услышавших это сказание не сможет усомниться в верности Влка Фенрика.
И еще это плач. Плач о печальной необходимости, о которой мы все сожалеем. Эта война не доставила нам никакой радости, не принесла ни наград, ни славы. С наказанием братского легиона, даже когда все прошло так успешно, нелегко смириться. Волки Шестого всегда несли самую тяжкую ношу: будучи избранными охотниками Всеотца, они взваливали на свои плечи ответственность, невозможную для других легионов. Нет никакого стыда в том, чтобы назвать эту историю сказанием печали и скорби. Все мы с радостью смыли бы воспоминания о нем из своей памяти и были бы счастливы, если бы этого не происходило.
Просперо погиб в огне. Волки Фенриса обрушили на него свою ярость, и Просперо ярко вспыхнул, а потом погрузился во тьму. Братство Тизки, искушенное во многих ремеслах и науках, не могло противостоять смертельному удару. Битва была кровавой и жестокой. Но исход у нее мог быть только один. Никто не выстоит против Волков, никто, даже Алый Король и его Тысяча Сынов.
Мы знаем результат. Мы знаем, чем все это закончилось. Мы знаем, что Магнус, сломленный, бежал с остатками своего благородного войска и бегством своим развеял последние сомнения в причастности к силам некромантии. Только самая темная магия позволила ему вырваться с поля боя живым.
Но есть одна часть сказания, которая вам еще неизвестна, и это мои воспоминания. Я расскажу их вам лишь однажды.
Здесь и сейчас.

Забили барабаны; это была антимузыка, предшествующая высадке. Мне выдали броню — броню трэлла, которую надлежало надевать под шкуру, чтобы усилить защиту кожаной одежды, ставшую моим повседневным костюмом. Кроме имеющейся у меня секиры и генератора смещающего поля, мне выдали превосходно отделанный, укороченный лазерный пистолет. Я уверен, что его взяли из оружениума ярла Огвая. Оружие было старинным, но превосходно сохранилось. Его содержали в безукоризненной чистоте и много раз разбирали и собирали, чтобы убедиться в работоспособности механизма. За время его существования, которое было явно длиннее моей жизни, рукоять удалили и заменили простым куском яблоневого дерева, подогнанным по форме. На поверхности дерева золотой нитью был выложен символ Ура. Когда-то давно этот пистолет принадлежал офицеру сил обороны великого, но обреченного города-проекта Ур. Пистолет выбрал для меня гордый жрец Аун Хельвинтр, знавший о моем прошлом и о том, что мое детство прошло в трудовых общинах Ура.
— Ур был одним из великих и достойных восхищения проектов построения лучшего будущего для человечества, — сказал Хельвинтр, передавая мне оружие. — Он провалился, как провалились и многие другие начинания, но цель была великой и намерения безупречными. Я даю тебе этот пистолет, чтобы он напоминал тебе о великой цели. То, что нам предстоит сегодня, несмотря на кровь и боль, служит той же цели. Объединению. Спасению. Улучшению человечества.
Я не мог возразить ему. Смерть и кровь, тяжелый труд и страдания — такова была плата за великое будущее. Идеалы стоят недешево, заключается ли их цена в возведении одного города мечты или в уничтожении другого.
Единственное сомнение, а я должен признаться, что в моем сердце оставались сомнения, состояло в том, что я не помнил, имел ли Ур какое-то значение для меня. Всю свою жизнь я прожил с убеждением, что имел. Но я прожил жизнь, уверенный в своей целостности и в своих воспоминаниях. Теперь я ничему не мог верить. Я слышал игру на клавире. Я видел игрушечную деревянную лошадку. Я наблюдал рассвет над Террой и отвернулся от окна, чтобы увидеть лицо, которое не могу вспомнить. Глаза без лица. Лицо без глаз. Фигурки старинной игры на доске. Атам, неярко мерцающий в темноте, словно леденящий клинок.
Тем не менее я принял оружие.
На грузовых палубах «Нидхёгга» кипела бурная деятельность. Мощные подъемники спускали десантные суда на рельсы катапульт. Поезда с боеприпасами с лязгом проносились по палубам. Шла одновременная проверка двигателей такого множества шаттлов, что белый дым, похожий на летние облачка, затянул всю десантную палубу до уровня бедер. Под ослепительным светом потолочных ламп мы казались себе повелителями созидания и разрушения, богами Вышнеземья, шагающими по небесному своду. Отовсюду слышался торопливый стук молотков и пневматических клепальщиков-оружейников, заканчивающих последние приготовления. Здесь ковался вюрд.
Меня определили в стаю Йормунгндра Два Меча. Рядом со мной были Медведь, Богудар, Эска и Хельвинтр. Каждый член Стаи не сводил с меня глаз, ожидая, что я упаду на палубу, закачу глаза и с пеной на губах буду просить пощады голосом Алого Короля.
Ничего подобного не произошло. Он так никогда и не говорил через меня.

Для наказания Просперо Король Волков призвал весь свой легион. Полный легион для расправы над полным легионом. Собравшаяся у Тардии флотилия останавливалась еще у трех опорных пунктов, каждый раз наращивая свои силы. Кроме Астартес, с нами были Сестры Безмолвия и Кустодес, присланные Всеотцом для подкрепления.
Я был уверен, что Шестой легион в своем полном составе не нуждается в подкреплении. Ни один Астартес Империума не в силах противостоять воину Стаи в бою один на один, а мы к тому же обладали большим численным преимуществом. Много можно говорить о славной гвардии Шпилей Просперо и других вспомогательных подразделениях, но принимать в расчет следовало только контингенты Астартес, а легион Магнуса Красного был намного меньше, чем Влка Фенрика.
Тем не менее в Шестом легионе царило тревожное настроение. Алый Король черпал свои силы в зле, в чем и крылась причина конфликта. Теперь, когда дело дошло до открытого противостояния, он наверняка пустит в ход свои острейшие клыки. Какой толк от того, что у нас было в десять, в сто или даже в тысячу раз больше воинов, чем его Тысяча Сынов. Колдовство может уравнять любые шансы. Все вожаки стай были вынуждены неохотно признать, что решающее значение будет иметь участие Безмолвного Сестринства. Только они, согласно воле Всеотца, могли отразить или рассеять колдовство Магнуса и его учеников-сыновей.
Не обошлось и без страха. Почувствовать его можно было в рядах трэллов и вспомогательных отрядов. Я не думаю, что Астартес способны испытывать страх, по крайней мере так, как его испытывают люди. Возможно, им знакомо ощущение беспокойства. Но я знаю, что в Стае всегда ценятся сказания о зле, поскольку это единственное, что не могут убить Волки, и только зло может вызвать в них дрожь тревоги.
Мы выскакивали из имматериума, чтобы лицом к лицу столкнуться со злом.
Я чувствовал страх. Страх поселился в моем сердце. Чтобы его прогнать, я надел маску.

Во время перелета от Тардии к назначенной цели я закончил отделку своей маски и кожаного костюма. Эска Разбитая Губа растолковал мне несколько основных принципов, а Орсир и Эртунг Красная Рука показали, как выполняются выбранные мной узоры. Я решил украсить маску стилизованными рогами саенети, которые начинались на переносице и расходились в стороны, образуя надбровные дуги. Я сделал это в память об Улвуруле Хеороте по прозванию Длинный Клык, спящем сейчас на красном снегу. Маску и кожаную одежду я выкрасил в черный цвет, а посреди лба на маске начертал охраняющий символ. Этот глаз-оберег, расходящиеся ветвистые рога и оскаленная пасть прогонят все несчастья, кроме самого сильного зла.
Воины Тра готовились к резне. Нам предстояло нанести смертельный удар, перерезать нити, и для достижения цели они надели лики Смерти. Из оружия, безусловно, преобладали проверенные и надежные клинки и болтеры, которые предпочитали все воины Влка Фенрика. Но кроме этого, все ярлы открыли принадлежащие им оружениумы, в том числе и Огвай, предложивший Астартес своей роты воспользоваться любым устройством, которым они хотели и могли бы воспользоваться. В тот день я был не единственным, кто получил подарок из его хранилища.
У некоторых Волков имелись силовые перчатки, превращавшиеся в огромные боевые кулаки или даже в искусственные когти. Другие готовили к бою массивные мелта-ружья с бронированными силовыми кабелями, украшенные гравировкой лазпушки и громадные штурмовые орудия с вращающимися стволами, которые казались неподъемными для обычного человека.
На демонстрационных мониторах десантной палубы между «Грозовыми птицами», подвешенными к потолку, словно дичь в кладовой, неотвратимо приближалось призрачное изображение утопического Просперо.
В последнюю ночь мне приснился сон. Этот сон я постоянно видел с тех пор, как покинул Терру, и я больше не верил ему. Он дразнил воспоминаниями, но таил в себе обман. Я знаю, что несколько месяцев перед поездкой провел на суперорбитальной станции «Лемурия». Я занимал роскошный номер в нижней ее части. Это было достоверно известно. И я знаю, что из-за искусственной гравитации чувствовал себя уставшим и невыспавшимся.
Я помню, что золотистые лучи каждое утро проникали в мою комнату через щели в жалюзи и придавали помещению теплый и уютный вид.
Я помню, что в пять часов всегда раздавался звон электронного будильника.
Я приехал на «Лемурию», чтобы акклиматизироваться в космосе, прежде чем ступить на корабль для путешествия среди звезд. И еще я хотел уединиться. Я словно одержимый добивался длительного отпуска и разрывал все цепи, приковывающие меня к Терре, и не хотел, чтобы здравомыслящие люди вроде Василия убедили меня отказаться от своих намерений.
Теперь я, конечно, понимаю, что не совсем правильно оценивал обстоятельства. Мое положение в Консерватории было не таким шатким, как я считал. Но я узнал об этом из надежных источников гораздо позже.
Я считаю, что в тот момент не мог рассуждать правильно. Уже тогда я находился под посторонним влиянием. Манипуляции моим сознанием начались задолго до этого. И желание покинуть Терру было внедрено в мои мысли. Так же как и желание исследовать Фенрис. Братья, скажите мне честно, кто решится посетить планету  волков, если с детства испытывает страх перед этими хищниками? Это абсурд. Мало того, прошу меня простить, но я не слишком интересовался культурой Фенриса.
Это любопытство мне тоже внушили.
Еще одной причиной остановки на суперорбитальной станции было наличие там биомеханической клиники. Какое-то внутреннее чувство, вернее, чувство внедренное подсказало мне, что Фенрис не то место, где человек может вести записи или хранить зафиксированную на чем-то информацию. Поэтому я решился на небольшую операцию, в результате которой мой правый глаз был заменен на аугментическую копию, которая помимо всего прочего выполняла функцию записывающего устройства. Мой собственный глаз, изъятый хирургическим путем, был помещен в стазис-камеру и оставлен в банке клиники для обратной пересадки после возвращения.
Иногда я спрашиваю себя, какие сны он видит.
Мой повторяющийся сон начинается с пробуждения в своей комнате по звонку электронного будильника. На этот день назначена операция. Я стар, старше, чем сейчас. Мой организм изрядно изношен. Я поднимаюсь и бреду к окну, нажимаю кнопку открытия жалюзи. Планки с негромким жужжанием поднимаются и впускают потоки золотистого света. Я выглядываю в окно и наслаждаюсь видом. Я поступал так каждое утро, поскольку сознавал, что это, возможно, мой последний шанс увидеть величественное зрелище своими глазами. Моими настоящими глазами.
В последнюю ночь перед прибытием на Просперо сон немного изменился. Я не верю, что в нем появились какие-то новые детали. Просто, просматривая один и тот же сон много раз, я замечаю все больше подробностей.
За полуоткрытой дверцей стенного шкафа я вижу игрушечную деревянную лошадку, стоящую на обувном ящике. Из соседней комнаты доносится игра на клавире. Пахнет свежевыжатым яблочным соком. В углу на полочке в красивом футляре стоит моя награда Даумарл, рядом старинная молитвенная шкатулка из Осетии. На маленьком столике у окна лежит раскрытая доска для игры в регицид. По положению фигур видно, что игра закончится через два или три хода.
Я подхожу ближе к окну, ожидая, что вот-вот увижу лицо стоящего за моей спиной существа. Я ожидал приступа страха.
Я жду, чтобы спросить: «Как ты мог здесь оказаться?»
Я оборачиваюсь в надежде рассмотреть еще какие-то детали лица.
Все, что я вижу, — это глаза. Глаза без лица, и они сверкают, как священные обереги.

Мы ожидали сопротивления. Конечно, ожидали. При всей нашей уверенности в превосходстве, при численном преимуществе мы не рассчитывали на легкую победу. Никто не смеет сказать, что Тысяча Сынов не были великими воинами. Они были Астартес! Одно это ставит их на совершенно иной уровень. Во время Великого Крестового Похода мы уважали их как братьев и товарищей по оружию, а теперь уважали как грозных противников. Их нельзя было не воспринимать всерьез, даже если не учитывать возможности применения магии.
Более того, Просперо был их домашним миром. А любой легион на своей земле сильнее, чем где бы то ни было. Укрепленные домашние миры восемнадцати легионов Всеотца являются самыми неприступными крепостями нового Империума.
Карательный флот, подобно стае мигрирующих гроссвалуров, устремился к Просперо, и тогда стало ясно, что система планетарной обороны не активирована. Защитные сети от орбиты до самой поверхности не были подключены. Отдельные города скрывались за экранирующими щитами, но это было обычным делом, а не ответом на надвигающуюся угрозу. Зато были замечены многочисленные гражданские суда, покидающие планету и направляющиеся к границам звездной системы.
Некоторые из этих кораблей были перехвачены и доставлены на борт флагмана, где экипаж и пассажиров допрашивали рунные жрецы, собиравшие любые крохи информации. Позже до меня дошли слухи об имперских летописцах, которых направили на Просперо для наблюдения за Пятнадцатым легионом. Они улетели на «Киприа Селене», и среди них, как мне сказали, был старик, которого называли писцом Магнуса.
Мне очень хотелось бы встретиться и поговорить с ними, услышать их сказания, услышать голос другой стороны. Но такой возможности не представилось. Я узнал о них только несколько дней спустя, и их дальнейшая судьба мне неизвестна.
Два Меча высказал предположение, что Алый Король капитулировал. Магнус Красный не объявил о готовности сдаться, но понял ошибочность своих действий и позор, навлеченный им на Пятнадцатый легион, а потому приказал невинным жителям покинуть планету и отключил систему планетарной обороны, чтобы со смирением принять свою судьбу, как виновный человек, склоняющий голову на колоду палача. Будь так, можно было бы говорить о величайшем раскаянии и покорности со стороны Магнуса. Два Меча утверждал, что все будет закончено уже через несколько часов.
Но Огвай придерживался другого мнения. Ярл в своей мудрости напомнил нам о том колдовстве, которое довело Алого Короля и Просперо до этой страшной участи. Огвай полагал, что у Магнуса имеются наготове другие средства обороны, грозные и боеспособные, но невидимые для наших сенсоров, поскольку порождены злом.
Мы ждали. Изображение Просперо стало таким огромным, что заполнило все экраны. Мы уже ощущали легкое изменение искусственной гравитации, обусловленное корректировкой курса в соответствии с притяжением планеты.
Спустя час освещение палубы стало периодически тускнеть на несколько секунд.
— Что происходит? — спросил я у Эски Разбитая Губа.
— Главные батареи оттягивают потоки энергии, — ответил он. — Началась орбитальная бомбардировка.

Перед самым началом высадки я задремал или грезил наяву. Я вспоминал общину, где провел детство, защищенные навесами поля на пустынном плоскогорье, длинную комнату, столы в библиотечной пристройке и страшные истории о волках, которыми нас пытались удержать от дальних прогулок.
Меня растолкал Богудар.
— Мы готовы, — сказал он.
Барабаны уже гремели вовсю. Мы начали рассаживаться в «Грозовые птицы». Как скальд, я мог пройти на любое место, но выбрал одно из свободных противоперегрузочных кресел позади кабины пилотов, а не стал занимать пронумерованные сиденья. Я не хотел оскорблять братьев, нарушая их порядок.
Все удерживающие клети опустились с одинаковым шипением пневматики. Мы проверили ремни безопасности. Трэллы и сервиторы в последний раз осмотрели крепления подвешенных орудий и магнитные защелки, а потом поспешно отбежали, освободив поднимающийся трап. Корабль уже дрожал всем корпусом от ярости разогреваемых двигателей, и громкий рев почти заглушил пронзительные голоса пилотов и палубных диспетчеров, переговаривающихся по воксу.
Потом огни стали красными, как кровь, сигнальными трубами взревели сирены, гидравлические пистоны взорвались яркими молниями, и перегрузка вдавила нас в кресла, словно удар боевого молота.
«Грозовые птицы» одна за другой вылетали из «Нидхёгга», словно трассирующие снаряды из барабанной обоймы. Десятки других кораблей вокруг нас таким же образом освобождались от своего груза.
Я посмотрел на Богудара.
— Сегодня все мы стали дурными звездами, — заметил я.

Огонь еще ярко пылает в очаге. На блюдах полно мяса, в ваших кубках пенится мьод, и сказание далеко не окончено.
Итак, много лет назад мы сражались на Просперо против предательского Пятнадцатого легиона. Трудная это была битва. Самая трудная. Самая горькая во всей истории Влка Фенрика. Полыхали огненные бури, и, казалось, горел сам воздух, а в хрустальных городах, отражающих огонь и свет, нас поджидали Тысяча Сынов. Всякий, кто там был, это помнит. Такие сражения забыть невозможно.
Мы мчались вниз сквозь пламя. Мы неслись мимо орбитальных платформ, объятых огнем от края до края, мимо огромных сооружений, разрушенных раньше, чем они успели выпустить хоть один залп. Они горели, разваливались на части и уносились вдаль по медленно снижающимся траекториям, разбрасывая шлейфы обломков и огненные струи ядерных реакторов.
Мир внизу тоже пылал. Бомбардировка с орбиты подожгла Просперо и воспламенила атмосферу. Спиралевидные столбы сажи и мелких обломков перемещались на тысячи лиг, словно уносимые ураганами. Гигантские выбросы плазмы сожгли весь растительный и животный мир, а моря превратили в бурлящие котлы пара и ядовитых газов. Лазерный обстрел из главных батарей испарил реки до самых дельт и расплавил полярные ледяные шапки. Кинетические снаряды и гравитационные бомбы обрушились на планету, словно град зимы Хель, и породили новые вспышки жидкого пламени, распространяющегося и гаснущего в течение нескольких минут. Косяки управляемых ракет, стремительные, словно серебристая мелочь, уходящая от невода рыбака, сбрасывали боеголовки и взрывали землю, оставляя в воздухе густую взвесь из пыли и дыма. Магматические и ядерные бомбы, словно молоты богов, изменяли очертания материков. Они сглаживали горы, раскалывали равнины, а ущелья засыпали новыми холмами осколков. Кора Просперо раскололась. Мы видели ее пульсирующие светом смертельные раны, новые бездонные пропасти, пересекающие целые континенты. Это была грандиозная алхимия войны. Жар, и свет, и энергия расщепления превращали воду в пар, скалы в пыль, песок в стекло и кости в газ. Клубящиеся грибовидные облака, высокие, как наш Этт на Фенрисе, вставали на горизонте, к которому мы приближались.
Полет не был гладким. Но спуск с корабля, вставшего на якорь на низкой орбите, никогда не бывает спокойным. Мы летели отвесно вниз, словно атакующие ястребы, и вышли из пике лишь у самой поверхности. В тот момент, когда наш корабль поднял нос, словно огромный океанский орм, попавшийся на крючок, перегрузка стала чудовищной. «Грозовая птица» дрожала, как будто была готова вот-вот разорваться на части. Наконец корабль выровнялся и понесся над землей. Пилоты не снижали скорость. Нас не переставая трясло. «Грозовая птица» отчаянно маневрировала, и сигналы об опасности столкновения почти не утихали.
Не все десантные корабли выжили после такого спуска. Некоторые так и не смогли выйти из пике. Две «Грозовые птицы», насколько я знаю, столкнулись и оторвали друг другу крылья, и обе разбились. К тому же воины Просперо все же открыли ответный огонь. Стрельба велась из главного города. Спускающиеся корабли подрывались в воздухе, разлетались на части или, отчаянно маневрируя, уходили в сторону, словно горящие мотыльки. Нас коснулась рука вюрда. Нити обрывались, а мы…

— Что, брат? Я сказал, что мы летели как атакующие ястребы. Ястребы. Я не сомневаюсь, что тебе известно это слово. А. Да, конечно. Я понимаю. Я слишком увлекся и непроизвольно вернулся к прежней жизни, перейдя с ювика на низкий готик. Я никак не могу избавиться от этой привычки, от языка прошлой жизни. Прошу прощения. Я не хотел прерывать сказание.

Первое, что я сделал, ступив на поверхность Просперо, — я убил человека.
Это очень важная часть моего личного сказания, поскольку до того дня я никогда не обрывал нити. Нет, никогда. Я скальд, а не воин, но в тот день, в тот злосчастный день я решил, что не буду только беспомощным наблюдателем. В мире Оламского Безмолвия воины рисковали жизнью, чтобы меня защитить, и я не хотел снова стать для них обузой. Я попросил дать мне доспехи и оружие, чтобы защищаться самому, и на Просперо я был намерен не только оберегать собственную жизнь, но и сражаться вместе со своими братьями, если в этом возникнет необходимость. В конце концов, разве не для этого волчьи жрецы укрепили мои спину и руки?
Наша «Грозовая птица» тяжело опустилась на плоскую рокритовую площадку у вышки какого-то производственного здания в промышленном квартале Тизки, величайшего из всех городов Просперо. Даже сегодня, братья, даже когда города больше нет, память о Тизке осталась жить в веках как память о прекраснейших городах человечества, таких как Рим, Александрия и Мемфис. Она не уступала Карфагену, Лондону и самой Атлантиде, и хотя нить сожжена и оборвана, хотя ее башни разрушены и развалины сровнялись с землей, Тизка останется в памяти нашей расы. Она была задумана и построена как величественный открытый город с акрами прекрасных парков и садов, с высокими стеклянными башнями и хрустальными зиккуратами. Гладкие стеклянные поверхности отражали солнце, и тогда они излучали свет и голубизну неба, и тогда они становились частью небесного свода. А по ночам они превращались в зеркала, в которых можно было наблюдать за сложным и неторопливым танцем звезд. В центре города, особенно в части, примыкающей к гавани, было множество шумных улиц и площадей, оживленных рынков и элегантных общественных заведений.
Мы приземлились в менее живописном секторе города, но не менее функциональном и необходимом, и даже здесь царила красота. Здания, в основном ничем не примечательные, тоже были одеты в стекло, увенчаны величественными флеронами и шпилями. Основные предприятия Тизки, обеспечивающие торговлю, производство, грузовые перевозки и переработку, были скрыты под маской эстетического совершенства, тогда как в других городах эти промышленные объекты выносят на окраины, подальше от мест общественного отдыха.
Когда мы прибыли, маска уже была сорвана. Ударные волны при бомбардировке, а также несколько прямых попаданий снарядов лишили здания стеклянного покрытия и обнажили их остовы и каркасы. Кое-где полыхали пожары.
Воздух дрожал от распространяющегося жара. Зеркальные осколки толстым слоем усеяли все открытые пространства и грузовые дворы, превратив их в пляжи из полированной стеклянной гальки. Каждый осколок отражал свой фрагмент пожара, и все вместе они переливались и мерцали, словно триллионы светлячков. Каждый шаг после спуска с трапа отзывался резким хрустом. Разрывные снаряды пробили в рокритовом покрытии огромные дыры, открыв служебные тоннели невидимой сети артерий, обеспечивающей городские нужды.
Остальные «Грозовые птицы» с воем пронеслись над нами так низко, что казалось, будто до них можно дотянуться рукой. Некоторые приземлились на рокритовых площадках поблизости. Дневной свет померк, и фиолетовая мгла над головой не затмила безоблачное небо, но оно приобрело нездоровый мутный оттенок. Ветер разносил клубы дыма, сильно ограничивающего видимость. Из запахов осталась только гарь пожаров. А из звуков — завывание трансатмосферных двигателей, дьявольский рев голосов.
Но вскоре в этом шуме я стал различать далекий грохот падающих бомб и более близкий треск болтерной стрельбы.
Мы вошли в многоуровневую башню-завод, лишившуюся своей стеклянной облицовки. На первом уровне бушевало оранжевое пламя, освещающее черные ребра каркаса. У самого входа, где мы находились, метались беспокойные тени. Волки не колебались ни мгновения. Едва ворвавшись в здание, они рассыпались в поисках цели и стали очищать помещение. Богудар и Эска первыми ринулись к металлическим ступенькам. Лестница вела на второй уровень, где огороженная поручнями платформа соединялась с широким помостом, протянувшимся над чем-то вроде машинного зала. Я побежал за ними. Внизу громыхнул первый залп болтеров наших товарищей, встретивших первых противников. Эска что-то прокричал и стал стрелять, нацелившись на верхний уровень. Его масс-реактивные снаряды выбивали фрагменты ограждения и помоста. Потом я увидел, как сверху в огонь падают человеческие тела. И только тогда понял, что в нас тоже стреляют.
Внезапно на той же платформе, куда мы поднялись, я увидел людей в красных мундирах и серебряных шлемах. Мундиры сверкали золотым шитьем, словно солдаты вышли на парад. Некоторые держали наготове сабли, остальные стреляли из лазерного оружия.
Богудар взревел и с поднятой секирой бросился на врагов. Я увидел, как от снаряда Эски взорвалась одна из красных фигур. Но затем ветер изменил направление, и дым от пожара на верхних уровнях быстро опустился вниз, окутав меня сплошной пеленой и на мгновение ослепив.
Как только дым рассеялся, я ощутил довольно сильный толчок спереди, за ним последовал еще один удар. В мое смещающее поле попали два лазерных разряда, но были рассеяны и вспыхнули яркими шарами. Стрелок стоял у поручней прямо напротив меня, всего в шести шагах. Это был молодой человек привлекательной наружности, величественный в своем расшитом золотом красном мундире и серебряном шлеме. Он целился в меня из лазерного оружия и что-то кричал. Мой щит затрещал от очередного разряда.
Пистолет из Ура все время был у меня в правой руке, но я едва не забыл о нем. Мое ответное действие было инстинктивным, но, благодаря урокам Богудара, эффективным, я начал стрелять и убил противника.
Единственным, что выдало во мне новичка, впервые вступившего в бой, был тот факт, что я не смог вовремя остановиться. Богудар научил меня целиться и стрелять. Я мог выхватить оружие и попасть в цель с двадцати шагов. Первый же выстрел угодил в грудь, и этого вполне хватило бы. Но он стрелял в меня и мог убить, если бы не смещающее поле, поэтому я нажимал на курок снова и снова.
Еще три выстрела из урского пистолета попали ему в живот, и мой противник согнулся пополам, так что следующие заряды угодили в шею и в голову. Он отшатнулся к поручню и как-то неловко присел. Я ждал, что он все же упадет и растянется на полу, но этого не произошло. Удерживаемый перилами, солдат так и остался сидеть.
Я подошел ближе. Моих выстрелов хватило бы, чтобы убить его три или четыре раза. Кровь из ран на животе обильно стекала на решетчатый настил и капала вниз, в темноту. На макушке блестящего серебряного шлема зияла дыра с обожженными краями, словно ее сделал кузнец закопченным пробойником. Через отверстие из выжженного черепа поднимался кровавый пар.
Я ожидал, что выражение его лица поведает мне о чем-то. О его ярости, возможно, об отчаянии или ненависти. Я думал, что замечу хотя бы судорожную агонию, горе или разочарование.
Но ничего этого я не увидел. Лицо было погасшим. Никаких намеков на человеческие чувства. С тех пор я усвоил, что так происходит со всеми мертвецами. Нам не дано обнаружить какие-либо послания или напутствия, нет никаких прощальных обращений. Как только жизнь отлетает, лицо гаснет. Напряжение пропадает, едва обрывается нить, и остаются только бессмысленные останки.

Солдаты в красных мундирах были Гвардией Шпилей Просперо. Их превосходно обученные и вооруженные отряды составляли внутренние силы обороны планеты. Эти войска, как и все элитные подразделения Имперской Армии, отличались высокой дисциплиной и отличной подготовкой.
Они выглядели слишком цивилизованными и декоративными, чтобы сдержать свирепую атаку Волков. Казалось, что они были смущены вторжением, прервавшим пышный парад. Казалось, что они вот-вот побегут.
Они не бежали. Давайте признаем их отвагу и упомянем в сказании об их самоотверженности. Они встретили Шестой легион Астартес, самый жестокий и неустрашимый инструмент уничтожения во всем арсенале Империума, и не дрогнули. Они столкнулись с безумной яростью гигантов, которые выглядели как злобные карикатуры на Астартес, но не отступили. Им было приказано защищать Тизку, и они исполнят приказ.
Поэтому все они погибли. Такое случается, когда преданность сталкивается с преданностью. Ни одна из сторон не собиралась отступать от выполнения мрачного и тягостного долга, и потому уничтожение хотя бы одной из них было предрешено.
Великолепные красные мундиры Гвардии Шпилей были снабжены баллистической броней, но она оказалась неспособной противостоять разрушительной мощи масс-реактивных болтерных зарядов. У некоторых солдат имелись смещающие поля и высокие щиты, но ни то ни другое не могло выдержать яростных залпов автопушек. Их посеребренные пласталевые шлемы, некоторые украшенные плюмажем, не выдерживали даже скользящих ударов секир и леденящих клинков. Их боевые машины и транспорты были защищены толстой броней, а иногда и энергетическими щитами, но все они превращались в груды искореженных обломков при попадании снарядов из переносных ракетных установок или лучей конверсионных излучателей. А залпы тяжелых огнеметов и мелтеров делали из них настоящие гробы, сгорающие на погребальных кострах. Ярл Огвай, как подтвердили мне несколько братьев, в одиночку расправился с орудийным транспортом, словно это был теленок саенети, которого он собирался повалить наземь и связать. Он вцепился в машину силовыми когтями и вскрыл, как будто корпус был сделан из фольги, а потом болтерной очередью истребил весь экипаж.
При виде ужасающего опустошения захватывало дух. Повсюду, куда бы мы ни шли, оставались изуродованные мертвые тела. Тела, рассеченные на части секирами или почерневшие от опаляющего жара тепловых излучателей. Болтерные снаряды наносили раны, похожие на червоточины в яблоках. А лазганы и автоматы Гвардии Шпилей оставляли на броне свирепствующей Стаи только неглубокие царапины. Астартес получили лишь несколько легких ранений. Серьезное беспокойство могли доставить бронированные боевые машины. Но когда в сражение вступила бронетехника Шестого легиона и из прибрежного района, где они приземлились, вышли окутанные дымом тяжелые машины, защитники лишились даже этой незначительной надежды.
Гранитно-серые «Хищники» и «Лендрейдеры», похожие на движущиеся скалы, крушили здания нижнего города и опрокидывали башни. Своими гусеницами они прокладывали новые дороги, дороги смерти, выложенные спрессованными обломками. Их орудия брали на прицел и уничтожали все, что попадалось на пути.
Между ними и вокруг них мелькали темные силуэты, бегущие по только что проложенным дорогам в горнило битвы. Они были похожи на волков или, по крайней мере, на тени волков. Я не уверен, что они были там на самом деле или возникли только в моем воображении. В клубящейся пелене дыма возможны всякие иллюзии.

Никогда еще я не видел воинов Стаи в таком ожесточении, как в тот день, и никогда еще они не были такими угрюмыми. В большинстве случаев ими овладевает странное оживление, удивительный могильный юмор, который помогает держаться и выносить все тяготы, помогает смеяться в лицо вюрду. Это похоже на веселье от сознания хорошо выполненного долга. Я наблюдал это явление даже на войне против Оламского Безмолвия: едкие шутки, перебранки, саркастические комментарии и ровное, флегматичное настроение.
Но на Просперо все было иначе. Задание было слишком тяжким и неблагодарным. Ничто не могло облегчить это бремя, и Волки старались найти утешение в яростных схватках. Это обстоятельство в какой-то степени еще больше усиливало жестокость чрезвычайного наказания Просперо. Пощады никто не предлагал, о ней и думать забыли. Рты раскрывались только для утробного влажного рычания, полного ненависти, а не для милосердных улыбок. Из слов звучали только ругательства и проклятия. Золотые с черными точками зрачков глаза потемнели от мрачной решимости; взгляды посуровели от сознания долга. Кровь порождает кровь. Резня порождает резню. Огонь подпитывает новое пламя, и в этом пламени погибла планета, общество истекло кровью, а телу Империума была нанесена незаживающая рана.
Стая Влка Фенрика, не колеблясь, не задавая вопросов, выполняла все, что ей приказывали. Она не могла ошибаться. Это превосходные воины, превосходные каратели, точно такие, какими их создали. Они стали возмездием Императора. Это сказание, мое сказание, освобождает их от всякой вины и свидетельствует об их чистосердечии.
Но я должен упомянуть и еще об одной вещи. Сказание должно открыть один секрет. Выслушайте его и тогда решите, что делать, даже если после этого вы перережете мне горло, чтобы я не смог повторить это сказание.

День не очень четко сохранился в моей памяти. Так всегда бывает, когда сталкиваешься с чрезвычайной напряженностью, чрезвычайной жестокостью и бесконечным грохотом. Мгновенные видения следуют одно за другим, сталкиваются и порой накладываются друг на друга.
Помню, что я был в парке, вернее, в том месте, где когда-то располагался общественный парк. Вся растительность выгорела. Небольшое святилище посреди образовавшегося пустыря было повреждено снарядом и истекало дымом, поднимающимся к фиолетовому небу. Мы подошли с востока и попали под перекрестный огонь. К тому времени я свернул смещающее поле, поскольку его заряд сильно уменьшился.
Вот тогда мы впервые встретились с Астартес Тысячи Сынов.
Что-то заставило их отступить к центру города. Но не страх. Возможно, они до сих пор не решались на святотатственную войну против своих братьев Астартес. Возможно, придерживались какого-то тайного замысла, намереваясь заманить нас в ловушку. Возможно, они подчинились чьей-то воле. Как будто признавая свою вину, они с самого начала не препятствовали нашему продвижению, но, как и Гвардия Шпилей, не вынесли вида разрушений в своем городе.
Они великолепно выглядели в своих красных с золотом доспехах, в шлемах с характерным гребнем. Хотя своим сложением, броней и мощью они не уступали воинам Шестого, разница между ними поражала воображение. Они иначе двигались. Волки прыгали и мчались, а они шествовали и скользили. Волки, опустив голову, быстро перебегали с места на место, а они действовали размеренно и неторопливо. Волки завывали во время боя, Сыны бились молча.
Я стоял посреди догорающих газонов, когда первая шеренга мятежных Астартес пошла в атаку и свирепые серые тени схватились с красно-золотыми центурионами. Грохот не уступал грому небесному. Две огромные массы столкнулись, словно две мифические скалы, только наряду с ударами слышался еще лязг металла. С таким же шумом чудовищные бури порой терзают вершины Этта на Фенрисе.
Так могла бы выглядеть битва, если бы на Терру обрушилось войско богов и их отпрысков-полубогов. Человекоподобных гигантов в темной броне и шкурах можно было сравнить с северными небесными асами, а золотые и надменные великаны напоминали ученых-богов Фаронского Гипта.
Воины с обеих сторон обменивались чудовищными ударами, которые сбивали противников с ног, рассекали тела, разворачивали врагов на месте или сносили головы. Фенрисийские клинки обрушились на просперианскую броню, а оружие Просперо терзало доспехи Фенриса. Линия фронта, словно компенсируя силу столкновения, изгибалась в обоих направлениях. Затем стало казаться, что неудержимая ярость Влка Фенрика захлестнет воинов Пятнадцатого легиона и поглотит их без остатка.
И вот тогда, братья мои, мы начали гибнуть. В тот самый момент Волки понесли значительные потери. Тысяча Сынов пустили в ход зло, отравлявшее кровь в их венах.
С их посохов и пальцев полетели яркие молнии. Из прорезей шлемов и с открытых ладоней хлынули потоки скверны, подобные антисвету  варпа. Одно прикосновение их боевой магии разрывало Волков на части или отбрасывало назад, опаляло и калечило. А некоторые братья умирали медленной, мучительной смертью, сгорая, словно факелы. Их оружие, заряженное колдовской силой, выбрасывало дым Хельхейма и болезненный свет, и проклятые предатели бросились истреблять наши ряды.
Нити жизни обрезались, словно созревшая пшеница серпами косарей. И не просто обрезались. Некоторые нити сгорали по всей длине, так что люди не просто погибали, их жизни сгорали дотла, погружаясь в забвение. От многих воинов оставались только пятна крови или исковерканные до неузнаваемости доспехи. Невидимые вигхты и духи воздуха разрывали их на части. Другие воины превращались в груды выбеленных костей и кучи почерневших обломков брони.
Вывернутый наизнанку жестом чернокнижника, погиб Ойе. Я был свидетелем, как Свессла рассек надвое удар невидимого меча. Кровь выплеснулась из него мощными струями, словно из лопнувшего бочонка. Хеккен изжарился в собственных доспехах. Орм Ормссон был обескровлен. Воссул ослеплен и раздроблен. Ликас Снежная Шкура выпотрошен и обезглавлен. Бэйн Фел поглощен холодным голубым пламенем. Сфен Саарл рассыпался белой пылью. Эрдор превратился в скрученный и исходящий паром обрубок плоти.
Слишком много. Слишком много!  Сказание обо всех этих смертях заняло бы несколько месяцев. На дрова для погребальных костров ушел бы запас целого великого года.
Я жаждал мести, ибо Тысяча Сынов доказали, что обвинения в колдовстве не напрасны. Наше возмездие было оправдано. Но я чувствовал и страх, потому что уже не верил, что мы выстоим и победим. Воины Тысячи Сынов могли оправдать свою репутацию чудовищных колдунов и истребить всех наших воинов, несмотря на их мощь и свирепость.
И тогда я сделал то, чего скальд делать не должен. Я отвел свой взгляд. Я отвел взгляд, чтобы не видеть поражения Стаи.
Таким образом я пропустил начальный момент избавления. Я не увидел, как по заваленной мусором и обгоревшими обломками земле несутся нуль-девы со сверкающими клинками. С их оружия срывались лучи и сгустки энергии. Они мчались молча, без боевого клича.
Их пустота  накрыла ряды сражающихся. Смертоносные тучи колдовского зла взорвались или унеслись прочь, словно туман от порыва ночного ветерка. Гнусные слова заклинаний застряли в глотках чернокнижников Пятнадцатого легиона. Они начали задыхаться и кашлять, отравленные своими же чарами. Я видел, как они качнулись назад, хватаясь руками за вороты доспехов, как они срывали с себя шлемы. Я видел, как из зрительных прорезей брызнула кровь. Я видел, как руки, поднятые в колдовских жестах, замирали, а потом усыхали и превращались в трясущиеся уродливые когти.
Уже через несколько секунд после того, как коварное безмолвие Сестер оглушило и лишило сил предателей из Пятнадцатого легиона, нуль-девы нанесли новый удар. Они миновали расстроенные ряды Волков и ринулись в атаку, орудуя своими длинными мечами. Их движения были отмечены странным сочетанием неистовства и элегантности. Каждый удар, каждый выпад, каждый разворот выдавал не только мастерство искусных фехтовальщиков, но и манию берсерков, безумное желание калечить и убивать.
Волки тоже не отставали. Оправившись от потрясения после сокрушительного удара магии, они устремились вперед вслед за Сестрами, не уступая им ни в искусстве боя, ни в стремлении убивать. Война снова вернулась в рамки реальности физического мира. Она опять состояла из ударов, взрывов и боли. Потоки крови скрыли последние остатки травы, а ее брызги повисли в воздухе розовым туманом.
Вместе с нуль-девами в бой вступили и Кустодес. Их золотые доспехи ярко сверкали в самой гуще сражения. Освободившись от своих обычных обязанностей телохранителей и оказавшись на поле боя, они были неудержимы, как любой из Волков. Лезвия их алебард жаждали крови…

Наполните мой кубок. Я тоже испытываю жажду. Напряженное сказание иссушило мое горло. Я хочу, чтобы вы услышали его целиком. Я хочу, чтобы вы всё увидели своим мысленным взором.

Мы теснили их к огромным стеклянным пирамидам Тизки. Десантные капсулы падали с неба метеоритным дождем. Стало плохо видно: освещения не хватало. Дневной свет испортился, как портится мясо.
Оскверненная Тизка лежала в развалинах. Большая часть ее улиц была уничтожена, а здания и монументы разрушены. Под ногами хрустели обломки и мусор, местами образующие целые холмы и хребты, кое-где уже изрытые снарядами. Повсюду лежали трупы, воронки и выбоины постепенно заполнялись кровью. Кровь журчащими ручьями стекала между разбитыми трубами и остатками каменной кладки. О некоторых отлетевших душах напоминали только застрявшие среди мусора бесформенные клочья плоти.
Каждая стадия наступления означала подъем на гору, которой не было на этом месте еще час назад. Покрытые сажей ненадежные склоны таили в себе предательские ловушки. Воздух мерцал от лучей и пульсаций лазеров, над головами то и дело пролетали тяжелые снаряды и со свистом проносились ракеты. Ливень микрочастиц, образовавшихся после взрывов, шел почти постоянно, а вместе с пылью падали капли маслянистой жидкости, поднятой из вскипевших океанов. Тяжелые бронированные машины, покрытые копотью и грязью из этого дождя, с лязгом преодолевали завалы обломков и беспрестанно изрыгали огненные вспышки. Пневматические пушки после каждого выстрела неохотно откатывались назад из-за сильной отдачи. Главные орудийные башни громыхали, словно голос самого Всеотца. Стаи ракет с завыванием пролетали над нами, отыскивая свои цели.
Вслед за Богударом и Орсиром я карабкался на очередной холм из бесформенных обломков и изо всех сил старался не отставать от своих рвущихся в бой братьев.
Мы поднялись на вершину и увидели, как на западе начинает рушиться одна из огромных стеклянных пирамид. Медленно расширяющийся луч ослепительного света поглотил ее и заставил колоссальное сооружение рухнуть в огненные объятия.
Сразу же раздался единодушный хор завывающих Волков. Этот звук — то ли плач, то ли утробный рык — заглушил все остальное: и громыхание залпов, и грохот разрушений. То, что я, как чужак, сейчас скажу, всем вам известно, как воинам Астартес. Это самый леденящий душу звук во всей Вселенной. Это первобытный вопль, предшествующий смерти. Никто не в состоянии его забыть, если услышал хоть один раз, а из тех, кто его слышал, лишь немногим удалось остаться в живых. Он возвещает о грядущем разрушении, возвещает о том, что время милосердия и пощады закончилось. Это звук возмездия Шестого легиона, охотничий клич Космических Волков. Это несущий ужас крик творцов вюрда. Он превращает кровь в лед, а внутренности в жидкость. Я никогда не поверю, что Тысяча Сынов, хотя они и Астартес и не должны испытывать страх, не пришли в ужас, когда услышали этот клич.
Вы пугаете меня, братья-волки. Вы пугаете всех .

Моему повторяющемуся сну очень часто предшествует воспоминание о разговоре с Длинным Клыком. По его просьбе я поведал ему о зле, о событии, которое произошло со мной в прежней жизни, в древнем городе Лютеция. Длинный Клык похвалил сказание, но утверждал, что оно не самое лучшее. Он сказал, что я узнаю более впечатляющие сказания. И еще он сказал, что я знаю одну такую историю, но отвергаю ее.
Я не знаю, почему он был в этом уверен. Я думаю, что в тот момент, когда его нить обрывалась, Длинный Клык смог постичь время с недоступной нам ясностью. В те двенадцать минут, когда нить больше не удерживала его в этой жизни, он, вероятно, смог окинуть взглядом всю ее длину от начала до конца, узнав таким образом и ускользающее прошлое, и неотвратимое будущее.
Если говорить о сказании, которое я отвергаю, мне кажется, он имел в виду событие-воспоминание, лежащее в основе моего повторяющегося сна. Лицо, которое я, оборачиваясь, никак не успеваю увидеть, лицо над моим плечом, истину, которую он пытался заставить меня признать. К тому времени, когда я прибыл на Просперо, я уже отчаялся освободиться от этого бремени.
В конце концов мне это удалось, но при этом оно сменилось куда более тяжелой ношей.

Я бежал по разрушенному городу вместе с Тра, вместе с тенями волков. День уже перевалил за половину. Полыхающие пожары изувеченного мира еще сдерживали подступающую темноту, но спустя некоторое время ночь, как ей и положено, придет, и я уверен, что она станет вечной, рассвет уже не сможет ее прогнать.
Я убил шестерых — двоих зарубил секирой, четверо погибли от выстрелов из лазпистолета. И это только те, чью смерть я отчетливо видел в головокружительной горячке войны. Еще я помог убить одного из Тысячи Сынов. В бою один на один он, безусловно, убил бы меня. Он свалил с ног Два Меча и пригвоздил к земле боевым копьем, прошедшим сквозь бедро и вонзившимся в землю. Астартес, удерживая храброго Волка копьем, уже тянулся за болт-пистолетом, намереваясь оборвать его нить.
Мне кажется, он не обратил на меня особого внимания: трэлл, недостойный усилий Астартес, маячивший в клубах дыма. Но он не учел той силы, какую вдохнули в мое тело волчьи жрецы Фенриса, когда перекраивали его. Я выкрикнул боевое проклятие на вургене и прыгнул на него, направив всю силу в удар обеими руками сверху вниз. Лезвие секиры вонзилось в череп врага, а я, выпустив из рук древко, покатился по пропитанной кровью земле. Воин Тысячи Сынов со злобным хриплым криком отшатнулся от Двух Мечей. Он бросил древко копья и попытался выдернуть скользкую от крови секиру. Я не смог его убить. Основной удар принял на себя шлем. Астартес развернулся и нацелил на меня болт-пистолет, намереваясь наказать за нанесенное оскорбление.
Два Меча, несмотря на торчащее из его тела копье, вскочил на ноги. Он выдернул его из земли и набросился на противника сзади. Воспользовавшись своими знаменитыми мечами как ножницами, он отсек воину голову. В воздух взметнулась струя крови. А мне, чтобы вытащить секиру, пришлось упереться в отрубленную голову ногой.
Йормунгндр Два Меча выдернул из своей ноги копье и, взглянув на меня, двинулся дальше.
Некоторая часть противников сосредоточилась в застекленных дворах и пристройках одной из огромных пирамид. Мне захотелось увидеть эти места своими глазами. Я хотел осмотреть великолепное сооружение до того, как оно станет недоступным человеческому взору.
Красивая алебастровая лестница, отделанная золотом, привела нас во внутренний двор из стекла и серебра. Единственным, что портило общий вид входа, был ручеек крови, стекавший от распростертого наверху тела. Впереди меня шли Богудар и Орсир. Двери, стены и потолок были выполнены из зеркального стекла. В местах попадания выстрелов зияли дыры, окруженные сетью трещин и оплавленной коркой раздробленных осколков. Внутри было тихо, ужасный грохот сражения сюда почти не долетал. Мы слышали лишь отдаленный гул стрельбы и стук дождя и осколков по высокой наклонной крыше. Завитки дыма плавали в воздухе, словно священные благовония. Зеркальные поверхности улавливали свет и заливали нас призрачным сиянием. Мы перешли с бега на шаг и стали осматривать великолепное сооружение. И это была лишь пристройка, боковая часовня. Какие же чудеса таятся в самой пирамиде? Душа хранителя, часть меня, принадлежащая к прошлой жизни, встрепенулась в груди. Мне страстно захотелось исследовать сложную символику рисунков, выбитых на золотых и серебряных рамах зеркальных стен, и запечатлеть тонкие строчки глифов, высеченных в хрустале.
В сверкающих панелях мы увидели и свои отражения — настороженные и напряженные темные сгорбленные фигуры, варвары-захватчики, перепачканные кровью, залитые золотистым светом. Мы были непрошеными гостями, завоевателями, дикими зверями, которые перепрыгнули через забор или пограничный ров и проникли на территорию цивилизованного общества, загрязняя и оскверняя это место ради охоты или просто убийства.
Хищники. Мы были хищниками. Мы были причиной возведения стен и разжигания ночных костров.
Выстрелы с противоположного конца зала прервали наше замешательство. Снаряды мелкими дурными звездами просвистели мимо нас. Некоторые ударили в пол и выбили фонтаны раздробленного камня. Остальные угодили в стены и пробили еще несколько дыр. Стеклянные панели вздрогнули от ударов. Наши отражения, бегущие в укрытие, тоже качнулись и задрожали. Мы открыли ответный огонь, спрятавшись за стеклянными столбами и рядами серебряных статуй. Несколько пролетевших снарядов вылетели из болтеров. Они оставили в колоннах уродливые выбоины. Некоторые серебряные статуи лишились конечностей или голов, а то и вовсе попадали с пьедесталов. В конце зала я увидел одного из Тысячи Сынов, разряжавшего в нас свой болт-пистолет. Его окружало какое-то сияние, словно персональный циклон. Орсир, высунувшись из укрытия, выпустил очередь из тяжелого болтера. Снаряды уничтожили мятежника, а его тело отшвырнули в стеклянную стену, которая тотчас разбилась и с оглушительным звоном осыпалась водопадом стекла.
Орсир и Богудар стали подниматься выше. Обстрел не прекращался. Судя по калибру летящих в нас снарядов, мы полагали, что это Гвардия Шпилей. Мне было больно смотреть, как великолепный зал постепенно разрушается: стекло осыпалось, в зеркалах появлялись все новые пробоины, статуи падали и разлетались на куски. Орсир, расчищая себе путь, снова открыл огонь из тяжелого, висящего на ремне болтера. Я в поисках укрытия свернул влево за его спиной. Мой генератор смещающего поля все еще не перезарядился. Внезапно интенсивность вражеского огня снова увеличилась, и мне пришлось убраться в один из боковых залов. Орсира и Богудара я потерял из виду. Вокруг блестели бесконечные зеркала. Повсюду мелькали мои отражения. С пистолетом в руке и секирой наготове я прошел до конца зала и приоткрыл стеклянную дверь. За ней обнаружилась комната. Я шагнул внутрь.
Сквозь ставни в комнату пробивался золотистый свет, сглаживая шероховатости и придавая помещению теплый уютный вид.
Послышался электронный звонок.
— Да? — отозвался он.
— Сэр Хавсер, уже пять часов, — произнес негромкий голос сервитора.
— Спасибо.
Он сел в кровати. Он чувствовал себя одеревеневшим и очень усталым. Давно ему не было так плохо. И нога опять разболелась. Может, в тумбочке у кровати найдутся обезболивающие средства.
Он доковылял до окна и нажал кнопку подъема жалюзи. Послышалось негромкое гудение, и в комнату хлынул золотистый свет. Он выглянул. Из окна открывался потрясающий вид.
Солнце, испускающее золотые лучи, только что поднялось над полушарием. Перед ним во всем своем великолепии раскинулась Терра. За чертой уходящего терминатора он видел ночную тень и созвездия освещенных ульев, с другой стороны под солнечными лучами простирался голубой океан и бело-кремовые купы облаков, а внизу, мерцая огоньками, величественно проплывала суперорбитальная станция «Родиния». Ее орбита пролегала под платформой, на которой он находился. И это была…
Я понял, куда попал. Я добрался до конца своего сна.
Наслаждаясь золотистым светом, я посмотрел на свое испуганное лицо. И вдруг заметил лицо другого человека, стоящего у него за спиной.
Меня охватил ужас.
— Как ты мог здесь оказаться?! — воскликнул я.
И не проснулся.
— Я всегда был здесь, — ответил мне Хорус Луперкаль.

Глава 14
ЗЕРКАЛО

Ему не было необходимости называть свое имя. Этот гордый облик я много раз видел на плакатах и пиктснимках, на сувенирных медалях и гололитических портретах. Примарх, Воитель, великолепный и первый из сыновей. Подобно всем своим братьям — настоящий гигант. Ему было тесно в маленькой спальне на суперорбитальной станции. Он появился в ослепительных бело-золотых доспехах своего легиона. Посреди нагрудника сияло открытое око, окруженное восьмиконечной звездой.
Он улыбнулся мне ободряющей улыбкой мудрого отца, глядящего на озорного ребенка.
— Я не понимаю, — прошептал я.
— А тебе и не надо было ничего понимать, Каспер. Ты был обычной фигурой на игральной доске. Но я привязался к тебе за долгие годы и захотел увидеть еще раз, пока не закончилась игра.
— Мой лорд, мы никогда не встречались раньше, — сказал я. — Я бы этого не забыл.
— Разве? Я сомневаюсь, — возразил он.
— Сэр, — заговорил я, — мне были даны предостережения. Грозные предостережения. Вашей жизни угрожает опасность. Мне даже показали оружие…
— Это? — Хорус вынул из-за пояса Анафем. Он зловеще блеснул, совсем как в моих не-воспоминаниях . — Слишком поздно. Через год или около того это оружие сделает свое дело. Я погибну, и я буду возрожден.
— Через год? И вы можете говорить об этом с такой легкостью?
Он опять улыбнулся:
— Каспер, когда этот кинжал обрежет мою нить, я попаду в руки тайных богов. Они изменят меня. Вместо смертной жизни я обрету бессмертие Хаоса. Я буду опровергать законы космоса и порядки мироздания. Посмотри, мы оба стоим в твоем прошлом. Просперо горит в твоем настоящем, Каспер, но ни тебя, ни меня там нет.
— Зачем?! — воскликнул я. — Зачем все это? Что за безумие вы совершили?
— Я расчищаю доску для грядущей игры. Я расставляю фигуры так, как мне хочется. Моим стремлениям противостоят две ключевые силы: это Сыны Просперо и Волки Фенриса. Первые обладают достаточными знаниями, чтобы воспрепятствовать моей магии, а вторые составляют единственный легион, с воинской мощью которого приходится считаться. Колдуны Императора и палачи Императора. Я не хотел бы в будущем сталкиваться ни с теми, ни с другими, поэтому не пожалел ни сил, ни времени, чтобы натравить их друг на друга.
Я ошеломленно уставился на него. Хорус печально пожал плечами.
— Если честно, я надеялся на большее, — продолжал он. — Магнус ужасно заблуждается. Его любопытство зашло слишком далеко, и отец был прав, когда решил его ограничить. Но Магнус никогда не пересек бы грань, если бы не жестокая провокация. Я так хотел, чтобы Волки и Сыны изничтожили друг друга на Просперо и избавили меня от обеих угроз сразу. Но Магнус и Русс остались верными себе. Магнус, добродетельный ученый, принял свое наказание и был разбит. Русс, неутомимый и беззаветно преданный, без колебаний выполнил неприятное поручение. В результате Тысяча Сынов уничтожена, а Волки остались в игре.
Его обращенные ко мне глаза сверкнули.
— Но судьба Магнуса и его сыновей станет мне компенсацией. После жестокого поражения они все равно перейдут на мою сторону. Это будет возмещением за тот факт, что Влка Фенрика остается для меня серьезной угрозой.
— Такое не под силу ни одному человеку! — воскликнул я, качая головой. — Никто не в состоянии манипулировать событиями на подобном уровне!
— Разве? Даже притом, что я долгие годы посвятил этой игре и манипуляциям? Притом, что я раскрывал секреты и распространял ложь? А безобразные слухи о склонности Магнуса к некромантии? А громко высказанные сомнения в его тактике? И конечно, аккуратное внедрение целой сети шпионов вроде тебя, Каспер. Настоящих шпионов и пешек, чтобы возбудить параноидальные подозрения с обеих сторон, чтобы возбудить худшие опасения и заставить обе стороны готовиться к боевым действиям. Все традиции и привычки обоих легионов я превратил в орудия самоуничтожения.
— Нет! — настаивал я. — Такое не под силу ни одному человеку.
— А кто говорит, что я человек? — бросил он.
Я попятился. За спиной я ощутил прохладу то ли стекла, то ли зеркала.
— А что же ты такое?
— Тебе известно мое имя, — со смехом ответил он.
— Но ведь это маска, — сказал я, указывая на его лицо. — Что ты на самом деле?
— А какую маску ты предпочитаешь?
Он поднял руку к голове и сорвал слой плоти. Лицо треснуло, словно шелуха стручка, словно волокнистая оболочка, и из-под него брызнула тягучая жидкость. Облик Хоруса Луперкаля исчез, и вместо него появилось ухмыляющееся лицо Амона, советника Алого Короля.
— Это? Того, с кем ты разговаривал на Никее? Настоящий Амон в это время был внизу, со своим примархом.
Он бросил сорванную плоть на пол, и она звучно шлепнулась, словно подгнивший плод. А потом он сорвал и лицо Амона. Мутная жидкость заструилась по его нагруднику и по огромному немигающему глазу. Теперь на меня смотрело печально памятное лицо Навида Мурзы.
— Или это?
— Настоящее, — ответил я. — Твой настоящий лик, а не маска.
— Ты не вынесешь его вида, — произнес Навид. — Никто не может остаться в живых, увидев губительный свет Изначального Разрушителя. И твой разум, Каспер, сгорит в последнюю очередь. Ох, Каспер. Я не лгал, когда говорил, что привязался к тебе. Ты был хорошим помощником. И мне жаль, что я выбрал для тебя такую жизнь.
— Навид, что такое Изначальный Разрушитель? Что это?
— Это варп, Каспер. Варп. Все есть варп, и варп есть все. Ваш Всеотец считает, что сумеет выиграть войну, проигранную другими, более могущественными расами. Ему это не под силу. Человечество станет величайшей добычей варпа.
Он шагнул мне навстречу. На шее Навида я заметил блеск катарского креста, который он всегда носил. Крест начал плавиться.
— Мы изгнали своих богов, Кас. Что-то обязательно должно занять их место.
На его лице появилось умоляющее выражение. Это было давно знакомое мне лицо, ничуть не постаревшее с того дня, когда Мурза был убит в Осетии. На нем уже не было доспехов Воителя. Фигура уменьшилась до размеров обычного человека, и одет он был в мягкий кремовый комбинезон лютецианского Библиотеха.
И тут я с поразительной ясностью осознал, что в тот день в своем номере на борту суперорбитальной станции я обернулся и увидел лицо Навида Мурзы. Это его лицо было заблокировано в моих воспоминаниях и снах. Оно и стало триггером, запустившим последующие события: давно умерший человек явился ко мне в запертую комнату, воздействовал на мой разум страхом, изменил воспоминания, подчинил своей воле и заставил отправиться на Фенрис.
Это и было «лучшее сказание о зле», которое, как был уверен Длинный Клык, я знал.
— Так все это напрасно? — прошептал я. — Просперо сгорел напрасно? И Астартес напрасно убивали друг друга?
— Зато как изящно, не так ли?
— И Алый Король не повинен в измене. Он заблуждался, но оставался верным сыном. Эта трагедия не должна была произойти?
— Я знаю! — взволнованно крикнул он, блеснув глазами. — Но все это произошло, и теперь, Кас, когда это произошло, дверь открылась. Начало положено. Если ты думаешь, что Просперо — это страшная трагедия, кощунство, ужасная ошибка, тебе надо подумать, что произойдет дальше. Два легиона Астартес в смертельной схватке? Кас, это всего лишь прелюдия .
Он был совсем близко. Он поднял руки и снял перчатки, обнажив руки. Я не хотел, чтобы он ко мне прикасался.
— Как давно я общался с тобой, пока ты не перестал быть Мурзой? — спросил я.
— Это всегда был я, Кас, — насмешливо сказал он.
Его пальцы коснулись моего лица. Я ощутил прикосновение даже через кожу маски. Оберегающие символы не смогли ему воспрепятствовать.
Ему. Этому существу , так будет вернее. Я чувствовал его дыхание — насыщенное бактериями зловоние хищника, отравленный воздух Просперо, доживающего последние дни за пределами моих снов.
— Всегда был ты? — переспросил я. — Нет, я думаю, когда-то был Навид Мурза, а ты занял его место.
— Наивно так думать, Кас, — возразил он, поглаживая меня по щеке.
— А с твоей стороны наивно подходить ко мне так близко, — ответил я и произнес слово, сказанное Навидом много лет назад на улочке позади мертвого собора.
Энунция, так он тогда это назвал, часть первозданного словаря магии. Он держался так самоуверенно и надменно, он никак не мог ожидать, что я запомню эти звуки, поскольку слышал их всего один раз и очень давно. Но я провел много времени с рунными жрецами Фенриса, постоянно воспроизводя и исследуя свои воспоминания. Я прослушивал его снова и снова, пока не затвердил это резкое и жесткое сочетание звуков.
Я превосходно запомнил его.
Я выплюнул это слово ему в лицо. Это было самое важное из всех слов, которые я произносил, став скальдом.
Его голова взорвалась брызгами крови и обрывками плоти и дернулась назад, как от сильного удара секирой в лицо. Он отлетел от меня, сдавленно хрипя и завывая разбитым ртом.
Но и я тоже пострадал. Произнесенное слово вызвало резкую боль в горле. Во рту появился привкус крови. Губы растрескались. Несколько зубов стали качаться.
Не заботясь обо всех этих мелочах, я поднял пистолет и ринулся вперед.
— Тра! Тра! На помощь! — закричал я, разбрызгивая кровь через прорезь маски.
Я выстрелил в извивающееся тело. Одетое в кремовый комбинезон существо рухнуло на кровать, перевернулось и упало на пол, визжа, словно свинья на бойне. Перевернутая мебель разлетелась на части. С разбитых полок посыпались книги. Поврежденная электронная панель стала без конца повторять одно и то же: «Сэр Хавсер, уже пять часов… Сэр Хавсер, уже пять часов… Сэр Хавсер…»
Я выстрелил еще раз.
— Скальд? Скальд? — окликнули меня на вургене.
Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появились Орсир и Богудар. На несколько мгновений они нерешительно замерли. Позади них стеклом и зеркалами сверкал зал просперианской пирамиды. Перед ними возникла разгромленная полутемная спальня с видом на Терру. Их смятение было вполне понятно.
— Помогите! — завопил я и показал на бьющуюся в углу фигуру.
— Убейте это!
Орсир с тяжелым болтером наготове протиснулся мимо меня. Он не колебался ни секунды. В ограниченном пространстве маленькой комнаты очередь отозвалась оглушительным грохотом. Болт-снаряды изрешетили фигуру. Они рвали в клочья и мягкий комбинезон Библиотеха, и тело под ним. Стена покрылась брызгами крови и обрывками тканей.
Но существо не умерло.
Изувеченная фигура, истекающая кровью и внутренними жидкостями, поднялась и мгновенно восстановилась. Появилась новая кожа. Внутренние органы срослись. Остатки мягкого кремового одеяния слетели, словно шкура змеи при линьке, и под ними показалась бело-золотая броня. Воссозданное лицо Воителя было искажено безумной яростью. Один глаз так и остался выбитым.
— Назад! — предостерегающе крикнул я братьям.
— Хьольда! — выдохнул Орсир. — Это же Луперкаль? Лорд Луперкаль?
— Назад! — закричал я.
— Орсир, — прошептал Хорус, словно произносил заклинание.
Невидимая сила подтащила Орсира к гиганту.
В руке Хоруса блеснул Анафем. Кинжал вонзился в грудь Орсира. Воин вскрикнул. Но даже при оборванной нити он попытался в упор выстрелить в своего убийцу. Хорус вновь произнес его имя и вновь получил власть над Волком. Та же невидимая сила стряхнула тело с кинжала и словно куклу швырнула через всю комнату. Труп в бронированных доспехах ударился в оконное стекло, и оно лопнуло.
Раздался звонкий хлопок декомпрессии. Все обломки мебели, все незакрепленные предметы, все брызги крови устремились к разбитому окну вместе с атмосферным воздухом и осколками стекла. Тело Орсира с безвольно раскинутыми руками вылетело в пробоину и, медленно поворачиваясь, стало падать на Терру. Оно быстро уменьшалось, а потом вспыхнуло, словно падающая звезда.
На Хоруса декомпрессия не подействовала. Он лишь яростно взревел в разреженном воздухе. Мои ноги утратили опору, но снова встать на пол уже не удалось. В плечо ударил стеклянный абажур настольной лампы. Колено задела пролетающая книга. Я схватился за дверной косяк. Игрушечная деревянная лошадка проплыла мимо моей головы и исчезла в темноте.
Долго продержаться я не смог. Пальцы разжались, и я, словно пробка, полетел назад. Внезапно рука Богудара ухватила меня за локоть, и я остановился. Волк зацепился за косяк лезвием своей секиры и теперь одной рукой сжимал древко, а второй удерживал меня. Неимоверное усилие исторгло из его груди рычание. Как только я снова сумел зацепиться за опору, мы объединили наши усилия.
Вскоре нам удалось выбраться из комнаты и захлопнуть за собой дверь. Снаружи нас снова окружили зеркала. Мы опять оказались в боковом зале пирамиды.
Я ожидал услышать от Богудара вопросы и настойчивые требования все объяснить, но он даже не остановился. Как и все Волки, он отличался целеустремленностью и понимал, что мы еще далеко не в безопасности. Из бокового зала мы поспешили в главный атриум, сильно пострадавший от стрельбы.
Хорус не оставил нас. Он ворвался через стеклянную стену, обрушив зеркала, как будто в них ударил «Лендрейдер». Он сумел перепрыгнуть из одного мира в другой, из моего прошлого в настоящее, из воспоминаний в реальность. Гигантские шаги зазвенели по полированному полу.
— Каспер! — окликнул он меня повелительным тоном.
Я ощутил давление, ощутил силу своего имени. Но Каспер Хавсер было лишь одним из многих моих имен, и ни одно не было моим истинным, данным при рождении. Я и сам его не знал. Я устоял.
Он догонял нас. Богудар обернулся и выстрелил в него — Астартес против существа, принявшего облик примарха. Волк Фенриса против Лунного Волка.
— Богудар! — крикнул Хорус.
Богудар на мгновение замер, а потом нанес свой знаменитый удар бога. Его секира попала в левую часть грудной клетки примарха и заставила его взвыть и сделать несколько шагов в сторону. Богудар выдернул оружие и снова ударил, на этот раз нанеся ужасную рану на бедре Воителя.
— Фит из аскоманнов! — взревел Хорус.
Он проник в глубины моей памяти и обнаружил истинное имя моего брата-Волка. Звук его голоса еще не затих, а Богудара приподняло над полом и швырнуло через весь зал. Он ударился в зеркальную поверхность в четырех или пяти метрах над полом, оставил на ней огромную выбоину с расходящимися трещинами-лучами, а потом рухнул на пол.
Хорус выпрямился и направился ко мне. Я стрелял в него, пока не села батарея, а потом отбросил в сторону пистолет и схватился за секиру. Он сбил меня одним ударом, сорвав генератор смещающего поля и выбив оружие из рук. Гигантская рука схватила меня за шею. Ноги оторвались от земли.
— Я привязался к тебе, — прошипел он голосом Навида Мурзы. — И даже признался в этом. А ты, вместо того чтобы принять в дар безболезненную смерть, платишь мне оскорблением за мое признание. Теперь твоя гибель не будет такой безболезненной.
— Мне все равно, — прохрипел я.
— О, это ненадолго, — посулил он.
Внезапно мелькнувший между нами леденящий клинок фенрисийской секиры отсек ему руку до самого локтя. Я упал на пол вместе с обрубком, все еще сжимавшим мое горло. В лицо брызнула кровь или какой-то ихор, что тек в его теле.
— Отойди! — скомандовал Медведь и нанес еще два удара подряд.
Хорус в ярости и боли выкрикнул имя Медведя, но не получил над ним власти. Секира продолжала наносить раны. Изначальному Разрушителю не удалось подчинить себе Медведя, как и на Никее, когда он носил маску Амона.
Медведь страшно изувечил существо, скрывавшееся под обликом Хоруса. Одна рука была отрублена, бело-золотые доспехи пробиты в нескольких местах, и из них сочилась кровь, сбоку на голове появилась чудовищная рана. Черепная коробка была расколота, и из нее торчали белые осколки костей. Очередной удар вырвал часть щеки. У ног растекалась лужа крови.
— Скальд! — крикнул Медведь. — Теперь беги.
Я с трудом поднялся на ноги. Медведь поудобнее перехватил секиру и приготовился к следующему раунду. Лже-Хорус, дергаясь в конвульсиях, шагнул из загустевшей лужи крови и пошел к нему, оставляя на блестящем полу отпечатки ног.
— Беги, — поторопил меня Медведь.
Лже-Хорус ускорил шаг. Медведь пригнулся и широко размахнулся секирой, готовясь встретить врага. Но удара не получилось. Боль и злость, вероятно, придали сил этому существу. Оставшейся рукой он сбил Медведя с ног, а затем попытался добить упавшего Волка. Медведь перекатывался по полу, уворачиваясь от сокрушительных ударов кулака, пробившего пол в нескольких местах. Не имея возможности подняться, он перевернулся на спину и в таком положении попытался достать чудовище секирой.
На этот раз лже-Хорус перехватил древко огромной рукой, закованной в бронированную рукавицу. Затем он взглянул на Медведя и произнес зловещее не-слово  энунции, после чего из горла чудовища хлынула кровь, смешанная с маслянистой жидкостью.
Вся секира сверху донизу мгновенно окуталась зеленовато-желтыми огоньками святого Эльма, которые в самые темные зимние ночи порой освещают верхушки деревьев и концы мачт. Пламя перекинулось и на левую руку, опаляя плоть Медведя, заставив его взвыть от боли. Лже-Хорус мстил Астартес за свою утраченную руку. Он был хищником, играющим со своей жертвой, прежде чем убить ее.
Я схватил лежавшую на полу секиру. Я ни секунды не колебался. Подскочив к ним, я отрубил левую руку Медведя чуть ниже локтя, пока зло не распространилось по всему телу. Он спас меня, отрубив руку чудовища. Я не мог не отплатить ему за это, как и за молчаливую и неустанную защиту, какую он оказывал мне с момента нашей первой встречи на краю ледяной равнины, когда я по ошибке принял его за демона.
Теперь я знал, как выглядит настоящий демон.
Медведь откатился в сторону, скрипя зубами от боли. Я попытался оттащить его к выходу. Полагаю, я больше ничего не мог сделать, лишь отсрочить нашу неминуемую гибель.
К тому времени Аун Хельвинтр ощутил присутствие темных сил, бушующих в храме. Грозный и величественный в черном длинном одеянии и шкуре, с изогнутыми рогами из покрытых лаком белых волос, он вступил в хрустальный зал и начал творить руками известные всем рунным жрецам изгоняющие и оберегающие жесты. Лже-Хорус изрыгнул кровь и содрогнулся, но его сила значительно превосходила могущество гордого жреца.
Именно поэтому Хельвинтр пришел к нам на помощь не один.
Правая стена зала вдруг взорвалась ослепительным каскадом стекла. Через секунду то же самое произошло с левой стеной. В огромные пробоины ворвались дым и отблески идущего снаружи сражения. С потолка осыпалась часть стеклянной облицовки.
В правом проломе возник огромный темный силуэт. Это была двуногая машина пяти метров высотой, приземистая и массивная, надежно защищенная адамантиевой броней и носящая цвета Влка Фенрика. По обе стороны от основного корпуса в поисках цели медленно поворачивались орудийные установки.
Второй дредноут вошел через пролом в левой стене и тоже повернул орудия. Машины немного продвинулись вперед, заставив оказавшегося меж двух огней лже-Хоруса отойти в самый конец зала. Пол вздрагивал от каждого их шага.
Они открыли огонь одновременно, подчиняясь единой мысленной связи. Яростный шквал снарядов штурмовых орудий и сдвоенных лазеров обрушился на лже-Хоруса. Его буквально разнесло в мелкие клочья, и те немногие зеркала, что еще сохранились за его спиной, покрылись толстым слоем раздробленной плоти, словно плесенью.
Но в эпицентре обстрела что-то металось, что-то обретало новую форму взамен уничтоженной человеческой фигуры Хоруса. На нас дохнули порывистые ветра и потоки энергий. Воздух наполнился роями мух.
Из огненного шара, образованного залпами дредноутов, что-то медленно поднималось. На это создание было трудно смотреть, оно не поддавалось зрительному восприятию, словно во сне, когда ты не в состоянии обернуться, чтобы увидеть лицо преследователя.
Появившееся существо не имело четких очертаний, это была тень, отбрасываемая тенями. Отдаленное сходство с человеческой фигурой нарушалось искаженными пропорциями, недоступными органической природе. Все в нем было настолько извращено, что смещало все ощущения и растлевало разум. Оно состояло из хрящей и разложившейся плоти, волдырей и выпирающих внутренностей, покрытых язвами языков и гниющих зубов. Повсюду мигали глаза — либо огромные, словно кубок для вина, либо мелкие, собранные в кучки, как икра земноводных. И еще у него имелись рога — два длинных, загнутых наверх рога.
В зале вдруг появилось слишком много теней. Тучи мух стали гуще, насекомые забивались нам в глаза, ноздри, рты и в открытые раны.
— Аун Хельвинтр, — раздался голос. — Ты не учишься на своих ошибках. Ты решил избавиться от меня и привел двух могучих воинов, но мне известны их имена, и потому я имею над ними власть. Я назову их обоих. Патрекр Большой Клык. Кормек Дод.
— Я понял свою ошибку и постараюсь ее исправить, — ответил Хельвинтр, и я с удивлением заметил на его лице усмешку.
В полуразрушенный зал через сделанные дредноутами проломы ворвались новые фигуры. Десяток нуль-дев. Два десятка. С поднятыми мечами. Их командир Дженетия Крол подняла руку и указала на нависшую над нами громадную тень.
Существо ощутило, что его сила нейтрализована, и испустило протяжный истошный вой. Ген парии, имеющийся у членов Безмолвного Сестринства, блокировал мощь его колдовства и изгнал зло. Ветер немедленно стих. Рои мух замертво посыпались на пол, покрыв пол толстым слоем, не уступающим слою битого стекла.
— Разбейте его и обрежьте нить, — приказал Аун Хельвинтр, и дредноуты возобновили обстрел.
Они не прекращали огонь, пока не погасла последняя дьявольская искра.

Глава 15
НИТИ

Братья, я не верю, что мы его уничтожили. Я не верю, что Изначальному Разрушителю может причинить тяжкий вред обычный смертный. Но мы остановили его и изгнали. По крайней мере, мы избавились от него на некоторое время.

Когда мы вышли, сражение уже закончилось. Король Волков в беспримерном поединке схватился с Магнусом и сломал ему хребет. А потом, в тот самый момент, когда мы одолели демона в храме, весь разгромленный мир наполнился колдовством. Хлынул кровавый дождь. Алый Король и те его Сыны, кто еще остался в живых, исчезли, скрывшись при помощи своей запретной магии.
Только так они могли избежать полного истребления воинами Стаи.
Этот урок нельзя забывать.

Мы начали перегруппировку, а кровавый дождь все еще не кончался. Небо стало непроницаемо-темным, черным, как перья ворона, и на нем играли отсветы пожаров, охвативших стеклянный город. Богудар уже достаточно оправился от своих ран, и вместе с ним мы стояли рядом с Медведем, пока волчьи жрецы занимались его рукой.
Лицо Медведя оставалось бесстрастным. Жрецы орудовали крючьями и пилами, обрабатывая культю, а он даже не показывал, что ему больно. Со временем ему поставят аугментическую конечность. Но я заметил, как он слегка поморщился, глядя на окутанный паром дредноут, топавший мимо нас.
По лицу Медведя стекали капли кровавого дождя.
— Дело не в руке, — проворчал он. — Я не об этом.
— А о чем? — спросил я.
— Это считается великой честью, — сказал Богудар, кивнув в сторону удаляющегося дредноута. — Но кто захочет лишиться столь многого, чтобы в конце концов уподобиться им? Это не лучший способ добиться бессмертия.
Медведь угрюмо кивнул.
— Чего я никак не могу понять, — сказал я, — так это твоей невосприимчивости к заклинанию. Он знал все наши имена, но над тобой власти не получил.
— Возможно, это из-за того, что он узнал наши имена от тебя, скальд, — сказал Богудар. — А ты никогда не знал его истинного имени, ни разу не слышал его с того дня, когда впервые появился среди нас.
Я уже отметил, что те, кто заложил в мой разум способность понимать вурген и ювик, проделали большую, но не лишенную недостатков работу. Время от времени, в минуты сильного стресса или задумчивости, я ошибаюсь, и некоторые слова произношу на низком готике из своей прошлой жизни. По неизвестным мне причинам это чаще всего проявляется в отношении названий птиц и животных.
С самого начала мой мозг запечатлел его имя как Медведь, но так звучал перевод с низкого готика. Заблуждение прочно вошло в привычку, а Медведь с присущим ему чувством такта не считал нужным поправить меня.
На языке Влка Фенрика его имя произносится как Бьерн.
Я понял свою ошибку и постараюсь ее исправить.

Когда Просперо сгорел, мне стало очень жаль Волков. Не из-за их потерь, хотя и весьма значительных и достойных скорби, а из-за возникшей опустошенности. Их гнев рассеялся, и победа, хотя и бесспорная, казалась пустой. Они стояли вокруг меня среди обугленных развалин, молчаливые и ссутулившиеся, то ли люди, то ли волки, омываемые кровавым дождем. Ярость утихла, поскольку противников не осталось и убивать было уже некого.
Они казались потерянными, словно не знали, что делать дальше. Им не придется участвовать в реконструкции и восстановлении. Не придется исправлять последствия.
Влка Фенрика умела делать только одно.

Искры улетают в небо. Воспоминания сжимаются, как мертвая кожа на трупе, обтягивая выступающие кости, раскрывая челюсти в безмолвном крике. В глубоких озерах с темной водой мы наблюдаем за движением звезд. Я вижу потомков Волков, последних стражей древнего царства, настолько старого и запущенного, что оно превратилось в не подлежащие восстановлению руины. Но они продолжают стеречь его, словно псы, оставленные охранять дом, хотя смысл этого задания им не понятен.
И пока они живут, вместе с ними живут и их сказания, снова и снова передаваемые людьми вроде меня воинам, похожим на вас. Будет гореть огонь. Мы будем вдыхать запах тлеющей копаловой смолы. Возможно, я больше не увижу окружающих меня людей, но я буду смотреть на их тени, отбрасываемые на стену пещеры пляшущими языками пламени, тени, похожие на наскальные рисунки.
Я попытаюсь услышать, о чем они говорят во время долгих негромких бесед, попытаюсь узнать все тайны мира и все сказания от самого первого до самого последнего.

В самой холодной и глубокой части пещеры сгустилась тьма, прорезаемая мертвенным голубоватым сиянием. Воздух пахнет стерильностью, словно скалы в сухом полярном высокогорье, где для образования льда слишком мало воды. Здесь нет ни ласкового тепла костра, ни дружеского бормотания голосов, ни запаха горящей смолы. Здесь я просплю бо  льшую часть своей жизни. Я слишком опасен, чтобы оставаться со Стаей, слишком скомпрометирован. Я знаю слишком много, и слишком многое знает меня. Но я понравился Влка Фенрика, и из-за своей грубоватой сентиментальности они не решаются быстро и милосердно обрезать мою нить.
А потому они уложат меня в глубокий холодный лед, в стазис под Эттом, оставив в компании Кормека Дода и других дредноутов. Никому из нас здесь не нравится. Никто не пришел сюда по своей воле. Мы скучаем по теплу огня. Мы скучаем по солнечному свету. Все сновидения мы пересмотрели по сто или по тысяче раз. Мы выучили их наизусть. Мы не выбирали тьму.
Тем не менее в тех редких случаях, когда нас тревожат и воскрешают, мы встречаем дневной свет без особой радости.
Если вам пришлось нас разбудить, значит, дело плохо.

Я стою на возвышенности Асахейма, где в последний раз видел живым Хеорота Длинного Клыка, но сейчас рядом со мной стоит Король Волков. Воздух прозрачен, словно стекло. На западе, за обширной снежной равниной и могучими вечнозелеными лесами, поднимаются горы. Они сверкают белизной острых и чистых клыков. Я отлично знаю, что серо-стальные небеса за ними вовсе не штормовые тучи. Это тоже горы, более высокие, такие огромные, что от одного взгляда на них в душе человека поселяется робость. Там, где их вершины острыми шипами врезаются в небо, собираются и клубятся свирепые фенрисийские зимние бури, яростные, словно древние боги, и злобные, как лживые демоны.
Это последний час последнего дня, после которого я добровольно уйду в стазис.
— Ты понимаешь почему? — спрашивает стоящий рядом со мной Король Волков.
В его голосе перекатывается утробный рык.
— Да, — говорю я. — Понимаю.
— Огвай высокого мнения о твоем мастерстве скальда.
— Ярл добр ко мне.
— Он честен. Поэтому я его и держу. Но ты должен понять, что невозможно вести игру, имея на доске сломанную фигуру.
— Я понимаю.
— Да, еще сказания. Мы не хотим их утратить. Следующие поколения должны услышать их и учиться на них.
— Я сохраню их для вас, мой лорд, — обещаю я. — Они останутся в моей голове и всегда будут наготове.
— Хорошо. Позаботься об этом. Я не вечно буду присматривать за Влка Фенрика. Когда я уйду, постарайся, чтобы они их услышали.
Я улыбаюсь, полагая, что это шутка.
— Вы никогда не уйдете, мой лорд.
— Никогда — это очень долго, скальд. Я крепок, но не настолько. Если чего-то еще не случалось, это не значит, что оно невозможно.
— Всегда что-то бывает в первый раз.
— Правильно, — ворчит он.
— Это невероятно. Как… Астартес, убивающие Астартес? Как приказ Стае уничтожить другой легион?
— Это? — Он смеется, но смех звучит печально. — Хьольда, нет. Это  не так уж невероятно.
Я не знаю, что ему сказать. Я никогда не могу разобрать, шутит он или нет. Мы смотрим на лес. С неба слетают первые снежинки.
— Есть ли на Фенрисе волки? — спрашиваю я.
— Иди и посмотри сам, — говорит он мне. — Иди.
Я смотрю на него. Он кивает. Я шагаю по снегу к кромке леса. Потом перехожу на бег. Я плотнее запахиваю подаренную Беркау шкуру, словно это вторая кожа. Из непроницаемой темноты под вечнозелеными деревьями на меня смотрят глаза: светящиеся, золотистые, с черными точками зрачков. Они поджидают меня, десять тысяч пар глаз следят за мной из лесной темноты. Я не боюсь.
Я больше не боюсь волков.
Оставшийся позади Король Волков провожает меня взглядом, пока я не скрываюсь под деревьями.
— До следующей зимы, — говорит он.